ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Грубый варвар, восточный деспот, снедаемый непомерным честолюбием и одержимый губительным политическим проектом? Искушённый государственный деятель, у которого цель оправдывает средства? Мудрый зав... * * * Перевод с французского, вступительная статья, примечания В. Н. ЗАЙЦЕВА Перевод осуществлён по изданию: Michel Hoang. Gengis-khan. Fayard, 1988. © Fayard, 1988 © Зайцев В. H., перевод, вступительная статья, примечания, 2016 © Издательство А© «Молодая гвардия», художественное оформление, 2016 Подобное положение среди героев истории ряда стран и народов Азии занимают Чингисхан и Тимур, он же Тамерлан (Тимур Хромой по-персидски); Запад также признаёт их в этом качестве, но с оговорками, особенно серьёзными в отношении Чингисхана. Для многих он пусть даже личность из ряда вон выходящая, но благоговейного почитания не заслуживающая. Он представляется в основном как ненасытный властолюбец, жестокий деспот, предводитель диких варварских орд, разоривших множество городов и селений в странах высокой культуры и погубивших сонмы ни в чём не повинных людей. В лучшем случае его называют орудием Провидения, Бичом Божьим. В обыденном сознании европейцев его имя стало нарицательным как синоним восточного деспота. Больше того, оно нередко используется для характеристики того или иного государственного деятеля, по каким-либо причинам пользующегося на Западе дурной славой. Его, например, любят поминать, когда речь идёт о некоторых важнейших персонажах российской истории от Ивана Калиты до Иосифа Сталина, — преимущественно тех, с чьей деятельностью связаны рост и укрепление Российского государства. Уподобление их Чингисхану — один из самых востребованных стилистических приёмов у авторов, подверженных стойкой русофобии. Он у них в ходу уже не одно столетие. Так, Карл Маркс в своём неоконченном эссе «Разоблачения дипломатической истории XVIII века» (1856–1857) утверждал, в частности, что

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Сначала он познакомился с Елюй Чуцаем (которого китайцы называют Его Превосходительство Цзи-ляо), а 16 мая великий хан принял своего гостя со следующими словами: «Тебя приглашали другие государи, но ты отклонил их предложения. И всё же ты прошёл десять тысяч

ли,

чтобы увидеться со мной. Я благодарен тебе за это».

Почувствовал ли старец в этих приветственных словах властную интонацию? Во всяком случае, ответ его был довольно утончённым: «Горный отшельник, я пришёл к Вашему Величеству. Это была воля Неба».

Чингисхан, веривший во всемогущество Синего неба, не мог, по крайней мере публично, выразить своё отношение к тонкому намёку на пределы его власти и предпочёл сразу перейти к делу. Авторитет даосского монаха зиждился на его предполагаемых способностях управлять некими потусторонними силами и знании секрета напитка, гарантирующего бессмертие. «Святой человек, какой эликсир бессмертия привёз ты мне из твоей далёкой страны?» — «Я знаю средства для продления жизни, но не знаю ни одного для бессмертия», — мудро ответил китайский монах. Чингисхан, должно быть, оценил откровенность своего гостя и в знак своего расположения предложил ему поставить свой шатёр к востоку от его собственного.

Неизвестно, был ли хан разочарован словами старого монаха. Действительно ли он верил в существование такого эликсира? Его вопрос к монаху даёт повод считать, что в верованиях того времени он не был исключением, но главное — он был обеспокоен состоянием своего здоровья. И не случайно: ведь он скончался через пять лет, в тот же год, что и Шань Шун.

Был ли Чингисхану интересен китайский мудрец и без эликсира бессмертия? Когда завоеватель вновь отправился в поход на Хорасан и в земли современного Афганистана, старец предпочёл пойти в Самарканд. Атмосфера большого города, несомненно, подходила ему больше, чем быт военных лагерей. Его ученик Ли Чжишань сообщает, что старый учитель поселился в одном из городских особняков, где с ним прекрасно обращались. Он познакомился с местными учёными людьми, с образованными иранскими чиновниками, принимал киданей, перешедших на службу к монголам, и даже встречался с китайским врачом Угэдэя, сына Чингисхана. В путевых записках Шань Шуна беды, свалившиеся на государство хорезмшахов, едва упоминаются. И всё же есть свидетельства того, что даосский монах не был равнодушен к страданиям покорённого захватчиком мирного населения. Он даже попросил у одного градоправителя разрешения поддержать и утешить горожан, чьи дома были сожжены.

По отношению к войне монголов с государством хорезмшахов даосский монах сумел сохранить своё независимое мнение, даже если открыто и не высказывался о событиях, свидетелем которых ему довелось стать.