А уж ты ой еси, мой да млад ясен сокол!
Уж ты ой еси, мой да млад бел кречет!
Полетите-ко теперь во темны леса,
А теперь мне-ка не до вас стало».
А как не две горы вместе сотолкалося,
Не две тучи вместе сокаталося, -
А как съезжаются стары казак с Подсокольником.
А они билися палочками буёвыми:
А рукояточки у палочек отвернулися;
Они тем боем друг дружку не ранили.
А они съезжаются, ребятушки, во второй након,
Они секлися сабельками вострыми:
И у них востры ти сабельки исщербалися;
А они тем боем друг дружку не ранили.
А съезжаются ребятушки по третий раз,
А кололися копьями-де вострыми
(Долгомерные ратовища по семь сажбн):
По насадочкам копьица свернулися;
Они тем боем друг дружку не ранили.
А соскочили ребятушки со добрых коней,
А схватилися плотным боем, рукопашною.
А кабы борются удалы да добрые молодцы;
А Подсокольничек кричит, да мать-земля дрожит;
А старый казак скричит, да лесы ломятся.
А как по счастьицу было да Подсокольника,
По злочастьицу было Ильи Муромца:
А как-де правая рука да приокомбала,
А как-де левая йога его приокользела,
А как падал стары казак на сыру землю.
Еще сплыл-то Подсокольничек на белы груди;
Он не спрашивал ни роду и ни племени,
Он не спрашивал отечество-молодечество;
Он расстегивал латы его кольчужные,
Он вымал из нагалшца чинжалый нож;
Он хочет пороть его белы груди,
Он и хочет смотреть дак ретиво сердцо.
И еще тут-то стары казак возмолится:
«Уж ты, спае, спае многомилостив,
Пресвята ты мати божия, богородица.
Как стоял я за веру христианскую,
И стоял я за церкви за божии,
И стоял я за честные монастыри».
У стары казака силы вдвое прибыло.
Он смахнул Подсокольника со белых грудей,
А он сплыл Подсокольнику на белы груди,
А он расстегивал даты его кольчужные,
Он вымал из нагалища чинжалыи нож;
Он и хочет пороть его белы груди.
Он и хочет смотреть и ретиво сердцо.
А еще сам старой что-то по и раздумался:
«А не спросил я ни роду и ни племени.
Не спросил я отечество-молодечество».
А говорыт-то старый казак таковы слова:
«А уж ты ой еси, удалый добрый молодец!
Еще коего города, ты коей земли?
И еще коего ты отца-матери?
И еще как, молодец, тебя именем зовут?»
И отвечает удаленький добрый молодец:
«А когда я у тебя был на белых грудях;-
А я не спрашивал ни роду и ни племени,
Я не спрашивал отечество-молодечество;
Уж я прямо порол бы я - белы груди,
И смотрел бы я да ретиво сердце».
А спросил же стары да по второй на кон.






