Черт, это не первый раз, когда я надеваю браслеты, и не последний. Быстро затягиваюсь сигаретой и бросаю ее на землю. Я оборачиваюсь и кладу руки за спину.
— Как пожелаете, мальчики.
Боже, они просто любят такие моменты превосходства. Один удар по богатому члену, потому что их гребаные жены, вероятно, перестали давать им много лет назад.
П*доры.
Я сижу в одной из тех добрых комнат для допросов, мне скучно, когда слышу, как дверь открывается. Входит Клаудия Уэстон, одетая в свои шестидюймовые каблуки, дорогой костюм, и явно недерьмовый. В ней всего пять футов и два дюйма, и она самая страшная женщина, которую я когда-либо встречал. Она как питбуль, одетый в «Прада». Как бы она ни была страшна, я нахожу ее горячей. Она очень… властная. Она также лучший адвокат по уголовным делам в Лондоне, и годами выводила меня из себя.
— Снова, Хьюго? — огрызается она.
Я вздыхаю.
— Слушай, это не было….
Женщина поднимает руку, обрывая меня.
— Мне все равно, что ты делал со своим членом. Было бы слишком — просить, чтобы ты держал его в штанах, — рычит она
— Господи, что же ты такая злая этим утром? — ворчу я.
— О, дай угадаю, — она поднимает бровь.
Я кладу свой лоб на стол передо мной.
— Тьфу, не сейчас, Клаудия. Пожалуйста, просто вытащи меня. Я провел последние шесть часов в камере, голоден, возбужден до чертиков, и у меня начинается похмелье.
— Тогда довольно стандартное утро, судя по всему, — добавляет она.
Я поднимаю голову и хмуро смотрю на нее.
— Почему я все еще здесь?
Клаудия выдвигает стул напротив меня и садится, скрестив ноги.
— Это не так просто, как выйти отсюда с предупреждением.
— Что? Почему?
— Потому что это третий раз, когда ты это сделал, — рычит она.
— На этот раз они предъявят тебе обвинения… если только…
— Если только, что?
Они не могу обвинить меня. Я мог бы купить себе выход отсюда, но это все еще трудно.
Женщина поджимает свои ярко-красные губы.
— Я могу убедить судью в том, что у тебя проблемы. Проблемы с сексом.
Фыркаю.
— Как сексуальная зависимость? — Она кивает.
Я смеюсь.
— Это серьезно, Хьюго, — огрызается она.
Пожимаю плечами.
— Конечно. Я люблю киски. Почему, черт возьми, нет?
Она закатывает глаза.
— Они назначат тебе терапию.
Это вызывает ухмылку.
— Как в кругах Кумбайя
(прим. своеобразное религиозное общество, так же песня)
и говорить о чувствах и прочем дерьме?
Ее губы растягиваются в акульей ухмылке.
— Что-то вроде, — я вздрагиваю. Боже, этого достаточно, чтобы заставить меня хотеть выколоть себе глаза. — В противном случае это будет тюремное заключение, — она улыбается еще шире. — Или общественные работы.
Общественные работы, например, общение с широкой публикой, ношение спортивного костюма или какое-то такое дерьмо?
— О, черт возьми, нет. Никогда. Я сделаю всю ту дерьмовую штуку с чувствами.






