ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джон Уильямс Август Из энциклопедии «Британика». Издательство Вильяма Бентона, 1961, т. 2 АВГУСТ ОКТАВ ИАН, римский император (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.). Август [1] — почетное, фамильное имя, присвоено сенатом в 27 г. до н. э. Гай Октавий — имя, данное при рождении. С 44 г. до н. э. известен как Гай Юлий Цезарь в соответствии с именем своего приемного отца. Для периода 44–27 гг. до н. э. в английской исторической науке принято называть его Октавианом [2], хотя сам он никогда не использовал имя Октавиан. Имя Август ( греч . Севастос) в действительности носили все последующие императоры Рима, однако историки никогда не использовали это имя с целью выделить из них кого–либо особо. Октавий родился в Риме 23 сентября 63 года до н. э. и происходил из состоятельного и уважаемого, однако замкнутого семейства из города Велитры, область Лаций. Его отец, Гай Октавий (ум. 58 г. до н. э.), первый член рода, ставший сенатором, в 61 году был претором [3] и успешно управлял Македонией. Его мать, Атия, была дочерью Юлии, сестры великого Юлия Цезаря, и это родство определило карьеру Октавия. Цезарь выделял юного Октавия из числа своих родственников, возлагая на него особые надежды: он вручил ему знаки военных отличий при своем африканском триумфе, брал его с собой в испанскую кампанию 45 года, сделал патрицием [4] и обеспечил его избрание понтификом [5]. Наконец, из–за отсутствия законного сына, Цезарь в своем завещании объявил Октавия своим приемным сыном и наследником трех четвертей имущества. Период возвышения . Когда в 44 году произошло убийство Цезаря, Октавий получал образование в Аполлонии Иллирийской. Он отправился в Италию и, узнав, что стал сыном и наследником Цезаря, решил добиваться получения опасного наследства. Его позиции были очень слабы. Он был замкнутым восемнадцати

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Почему выбор пал на меня, до сей поры мне неведомо, но уверен — посредничество Цезаря тому виной. Мой отец, Луций, однажды оказал ему услугу, и за несколько лет до описываемых событий Цезарь посетил нас на нашей вилле в Ареции. Мы заспорили о чем–то (насколько мне помнится, я пытался уверить его в превосходстве поэзии Каллимаха [31] над стихами Катулла [32]); я вел себя заносчиво и непочтительно, оставаясь при этом (так мне казалось) весьма остроумным. Я был так молод тогда… Так или иначе, это его позабавило, и он еще немного побеседовал со мной. Двумя годами позже он приказал моему отцу отправить меня в Аполлонию в компании со своим племянником.

Должен признаться тебе, друг мой Ливий, — хотя ты, возможно, и не упомянешь этот факт, — что при нашей первой встрече Октавий не произвел на меня большого впечатления; я только что прибыл в Брундизий из Ареции и после десяти дней пути был измучен тяготами путешествия, пропылен с головы до ног и пребывал в весьма дурном расположении духа. Я нашел их на причале, откуда мы должны были отплыть. Агриппа и Сальвидиен тихо беседовали, а Октавий стоял немного в стороне, разглядывая небольшое судно, покачивающееся на якоре неподалеку. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

— Я Меценат; я должен был встретиться с вами на этом месте. Кто из вас есть кто? — сказал я нарочито громким голосом.

Агриппа и Сальвидиен посмотрели на меня с усмешкой и назвали свои имена; Октавий оставался недвижим, и я, усмотрев в его повернутой ко мне спине надменность и пренебрежение, заметил:

— А ты, должно быть, и есть Октавий?

Он обернулся, и я тут же понял свою ошибку, прочитав выражение отчаянной застенчивости на его лице.

— Да, я Гай Октавий. Мой дядя говорил о тебе.

Он улыбнулся и, подав мне руку, наконец поднял глаза и впервые посмотрел на меня.

Как ты знаешь, немало слов было сказано о его глазах — чаще всего в скверных стихах и еще более убогой прозе; он, верно, сыт по горло всеми этими метафорами и описаниями, хотя поначалу они тешили его самолюбие. Но даже тогда, при нашей первой встрече, они поразили меня своей глубиной и проницательностью — скорее голубые, чем серые, хотя дело не в цвете, а в свете, который они излучают… Вот видишь, и я туда же — начитался стихов моих друзей–поэтов.

Я, должно быть, отступил назад, точно не помню; одним словом, я был поражен и отвернулся в смущении; тут мой взгляд упал на корабль, привлекший внимание Октавия.

— Это и есть посудина, на которой мы поплывем? — сказал я, немного придя в себя и указывая на небольшое торговое судно не более пятидесяти шагов в длину, с прогнившей обшивкой на носу и заплатами на парусах. Пропитавший его тяжелый запах рыбы доносился даже до берега.

— Это все, что есть, как нам сказали, — ответил мне Агриппа с полуулыбкой.