Тем не менее он настоял на своем присутствии на играх, как обещал молодым каприйским атлетам. Должен признаться, что я, хотя и знал, что конец его близок, не мог не согласиться на это. Мне было совершенно очевидно, что разница в лучшем случае будет измеряться днями, не более того. Все утро он провел на самом солнцепеке, громко подбадривая команду каприйских греков, а когда соревнования наконец закончились, выяснилось, что он не может подняться с ложа.
Мы вынесли его со стадиона на носилках; по дороге на виллу он сказал, что хотел бы посетить поместье, где когда–то бывал еще ребенком. Нола, где оно находилось, была недалеко — всего в восемнадцати милях от нас, поэтому я не стал возражать. Рано утром следующего дня мы прибыли в старый дом семейства Октавиев.
Зная, что ждать осталось недолго, я послал гонца в Беневент, где в это время находились Ливия с Тиберием. Согласно велению императора, я дал им ясно понять, что он не желает видеть Тиберия, но при этом разрешает объявить о том, что Тиберий был при нем в его последние часы.
Утром в день своей смерти он спросил меня:
— Уже скоро, Филипп?
Что–то в его голосе не позволило мне покривить душой.
— Трудно сказать наверняка, — ответил я. — Но ждать осталось недолго.
Он умиротворенно кивнул.
— В таком случае мне следует выполнить свои последние обязанности.
Ряд его знакомых — я полагаю, к тому времени у него никого не осталось, кого он мог бы с полным правом назвать другом, — прослышав о его болезни, поспешили из Рима в Нолу. Он их принял, любезно попрощался со всеми и, попросив содействовать законному переходу власти, обязал поддержать Тиберия, приходящего ему на смену. Один из присутствующих изобразил было рыдания, на что Октавий, нахмурившись, сказал:
— Как нехорошо с твоей стороны плакать по случаю моей радости.
Затем он пожелал остаться наедине с Ливией. Я сделал движение к дверям, но он подал мне знак остаться.
Когда он говорил с Ливией, я чувствовал, что силы его на исходе. Он подозвал ее к себе; она встала подле него на колени и поцеловала его в щеку.
— Твой сын… — с трудом проговорил он. — Твой сын…
Он вдруг хрипло задышал, челюсть его отвалилась; затем, с видимым усилием, он собрал последние силы и сказал:
— Нам не в чем себя винить. Мы неплохо ладили. Лучше, чем большинство других.
Он откинулся на постели; я бросился к нему; он еще дышал. Ливия дотронулась до его щеки. Она еще немного посидела возле него, а потом вышла из комнаты.
Через некоторое время он вдруг открыл глаза и сказал, обращаясь ко мне:
— Филипп, мои воспоминания… Они мне теперь ни к чему.






