Обняв брата за плечи, Стерко принялся поглаживать его длинные светлые волосы, бормоча про себя бесполезные слова утешения.
Братишка пребывал либо в полной апатии, либо бывал беспричинно агрессивен и с тупой злобой крушил все, что попадало ему под руку. И порой Стерко очень жалел шестнадцатилетнего Шото, на котором Зого и вымещал свой гнев. Если бы Зого был здоров, дети, наверное, стали бы хорошими друзьями. Насколько Стерко помнил, раньше так оно и было. Даже витиеватые особенности их родства не ставили между малышами никаких преград.
Сам Стерко давно уже стал забывать, что Зого — совершенно чужое ему существо. У хаварров не было такого понятия, как единокровное родство. Зого был ребенком Калео, родителя Стерко, и в своих мыслях Стерко звал Зого братишкой, но в сущности малыш был для Стерко чужим. Стерко не придавал этому значения сейчас, после стольких лет уединенной жизни на чужбине. К тому же Стерко понимал, что именно из-за него ребенок попал в беду. Что перенес Зого шесть лет назад, так никто и не узнал. Все версии и догадки сводились к одному: ребенок видел гибель своих близких, причем гибель столь ужасную, что его переживания взломали защитный барьер его психики.
В тех не столь давних трагических событиях было много странного.
… Это случилось в выходной день. Лэри был на дежурстве, и Стерко пришлось развлекаться самостоятельно. Он давно не навещал родителя, и поэтому решил заглянуть в дом старого Калео. Не то, чтобы Стерко тянуло в родительский дом, скорее наоборот, но в те времена Стерко еще был до противного послушен своему долгу. Принято было навещать родителей, и Стерко делал это. Следовало так же хоть как-то заботиться о детях, и Стерко не очень охотно, но регулярно встречался со своим сыном, непонятно, правда, зачем. Шото прекрасно подрастал без всякого участия Стерко.
В тот день Стерко рассудил, что пришло время в очередной раз исполнить оба своих бессмысленных, но не особо обременительных долга.
Старый Калео принял Стерко с радостью, он любил своего первенца и гордился им, его успехами, его карьерой.
Но Миорк тоже был дома, и Стерко не выдержал там и часа. Невозможно было выносить эти сладкие улыбочки с прищуром, призывные гримасы, фривольные пожатия тайком, лишь только Калео отворачивался… Все это выводило Стерко из себя.
Калео было пятьдесят восемь, Миорку на тридцать меньше. Родитель никак не хотел замечать странностей в поведении своего юного друга. Калео души не чаял в своем ненаглядном Миорке и не понимал, почему Стерко избегал бывать в родном доме. И Стерко приходилось выслушивать вздорные укоры и негодование.






