Каждое утро вам придется ставить печать и всегда держать при себе металлическую пластинку, в форме диска… они в шкатулке. Без всего этого, Ашраван, вы умрете.
— Отдай ее мне, — сказал он, протягивая руку к печати.
Она колебалась, хотя сама не знала почему.
— Отдай ее мне, — повторил он более властно.
Шай вложила печать ему в руку.
— Никому не говорите, что здесь произошло, — обратилась она к императору. — Ни страже, ни прислуге. Только ваши арбитры знают, что я сделала.
Крики снаружи становились все громче. Аршаван посмотрел в их сторону.
— Если никому нельзя знать об этом, то тебе лучше уходить. Убегай и никогда не возвращайся, — он перевел взгляд на печать. — Мне следовало бы убить тебя за то, что ты знаешь мой секрет.
Вот и эгоизм, который он приобрел за время своего пребывания во дворце. Да, с этим она угадала.
— Но вы так не поступите, — сказала Шай.
— Нет.
А это уже милосердие, погребенное где-то в глубине его души.
— Уходи, пока я не передумал.
Шай сделала шаг к двери, доставая свои карманные часы — прошла, как минимум, минута. Печать схватилась, хотя бы на некоторое время. Она обернулась и посмотрела на императора.
— Чего ты ждешь? — спросил он.
— Я просто хотела взглянуть, в последний раз, — ответила она.
Аршаван нахмурился. Шум был все ближе.
— Уходи, — сказал он, — пожалуйста.
Император словно знал, почему поднялся такой гвалт или, по крайней мере, догадывался.
— На этот раз постарайся быть лучше, — промолвила Шай. — Пожалуйста.
С этими словами она убежала.
Какое-то время она боролась с соблазном вложить в Ашравана стремление защитить ее. Но для этого не было никаких оснований, по крайней мере, с его точки зрения, а раз так, то и все воссоздание могло оказаться под угрозой. Кроме того, Шай не верила, что император в состоянии хоть сколько-нибудь помочь. До окончания траура ему не дозволено покидать свою комнату или говорить с кем-то еще помимо доверенных арбитров. В течение этого времени именно арбитры управляли империей.
На самом деле, они и так ею управляли. Нет, поспешная переработка души Аршавана, чтобы он хотел защитить ее, не сработала бы. Возле последней двери Шай подхватила свой поддельный горшок, подняла его и выбежала из двери. А затем громко ахнула, реагируя на доносящиеся крики:
— Это все из-за меня? — воскликнула Шай. — О, Ночи! Я же не хотела! Я знаю, что не должна его видеть, что к нему нельзя входить, я просто ошиблась дверью!
Охранники пристально посмотрели на нее. Один из них расслабленно проговорил:
— Ты здесь ни при чем. Иди к себе и не высовывайся.
Шай кротко поклонилась и поспешила прочь. Большинство стражников ее не знают, так что…
Она почувствовала резкую боль в боку и ахнула. Такую же, что приходилось испытывать каждое утро, когда Клеймящий опечатывал дверь.






