ГЛАВА 56
В тот день, когда они уезжали, я прятался в тени у своего окна, которое выходило в глубокий внутренний двор, и наблюдал за тем, как Суми застегивает пальто Тай Пиню перед дальней дорогой. Сегодня комфортный домашний арест, завтра — промозглые холодные камеры Синьцзяни. Ветер гнал мертвые листья по старинному дворику, бормоча:
«Мой сын, мой сын»
.
Я снова повторил себе, что это именно Суми предала меня. А предательство нашего прошлого заслуживает наказания: смерти для нашего прошлого и будущего, которое заставит умереть и прежнего Шенто. На его месте родится новый Шенто — одинокий волк, которого никто не любит, которого все бросили и покинули. Моя жизнь теперь была как кленовый лист, который я однажды поднял и засушил между страницами своего дневника. Это был символ моей любви к ней — сухой, одинокий, упавший. Мне вспомнилось стихотворение, написанное во времена династии Тан:
«Весь лес покрывается зеленью весной, кроме одного больного дерева. Один корабль тонет, а тысячи других продолжают бороздить океан».
Мужчина, которому не хватает решимости, должен принять судьбу сухого дерева или тонущего корабля, который медленно растворяется в тишине, а круговорот времен остается, и волны океана смывают его след. Но не таков был мой характер.
Я решил перерезать горло Суми, которая разболтала всему свету наши самые важные секреты, хотел вырвать сердце у нее из груди и, держа его в руке, изучить все темные нитки кровеносных сосудов, в которых скрывалось предательство. Но на пути у меня стояли два небольших препятствия. Первое появилось в одну из бессонных ночей, когда я оттачивал лезвие меча, чтобы убить Суми. Я отбросил меч и точильный камень в сторону. Каждый звук металла разрывал мне сердце, как будто бы я готовился покончить со своей собственной жизнью. Это было невыносимо, и я бросил занятие. Я даже представил себе, как моя кровь стекает вниз и собирается в лужицу в том месте, куда обычно наливают воду, чтобы смочить камень. Тогда я понял: это вовсе не важно, что Суми совсем разлюбила меня, она была частью моей плоти и крови. В ярости я нанес удар мечом самому себе по руке и был поражен тем, что это было совершенно безболезненно, и еще тем, что ее жизнь значила для меня больше, чем моя собственная. Поэтому я разломал меч на куски, засунув лезвие в старинные дворцовые солнечные часы. Потом бросился на камни, которыми был вымощен двор. Меня душили слезы, и я пролежал так до самого рассвета, когда часовой нашел меня и помог добраться до моей берлоги.
Но любовь и ненависть продолжали терзать меня. И я снова стал упиваться мыслями о том, как покончу с жизнью Суми, независимо от того, будет ли мне при этом больно или нет. Я не мог вынести ее презрительного взгляда, когда она смотрела на меня.






