Зато с папой всегда находилось дело, они и рисовали вместе, и лепили из глины слоников, даже пробовали обжечь в печи, но у тех отвалились хоботы и ноги, так что получились просто бесформенные кругляки. Но это ничего, они еще сотворят. Папа умел вырезать из дерева кесешки и ложки. На кухне висел большой табак [167]
с нарисованным продолговатым виноградом. Не очень похоже, зато такого больше ни у кого нет. На одной маленькой кесешке сбоку тоже красовалось что-то затейливое вроде буквы «ш», перечеркнутой стрелой. Катя давно выучила буквы, знала, что никакой «ш» ни в именах, ни в фамилии у них нет. Она спросила папу, но он отмахнулся, сказал, что просто видел где-то и запомнил, мол, рисунок понравился. Мама потом объяснила, что такое вензеля. Это, оказывается, был старинный вензель, такие графьям давали до революции. Смешной папа! Лучше бы красное знамя вырезал или горн с барабаном. В сельской школе имелся горн. Когда Катя пойдет в первый класс, будет лучше всех маршировать под музыку.
Папа вообще любил рисовать, только у него получалось что-то непонятное: не люди, а какие-то украшения, красиво, а толку-то? Один сюжет походил на хищного гривастого льва, второй – просто богатое кольцо, третий – опять буква «ш» со стрелой, только на старинной рюмке, явно дорогой и не деревянной. Что ему в этой букве? Катя тоже хотела попробовать, но папа не позволил, забрал свои рисунки и спрятал. Почему? Здесь точно какая-то семейная тайна, Катюша вырастет и непременно раскопает.
– Катенька! Мы уезжаем! Сколько тебя еще ждать?
– Можно Хельгу с собой взять? – Она с сожалением оторвалась от кукольной юбчонки, которую мастерила из порванной наволочки.
– Бери, Айбару приятно будет, – разрешила Тоня. – Только не потеряй!
Они снова направлялись в Акмолинск, в этот раз на концерт. Агнесса пробилась наконец в штат филармонии, исполняла сольную партию на вечере в честь двадцать третьего февраля. Такое важное событие требовало присутствия близких, и Сенцовы не посмели сачковать. Платон утрамбовал сани соломой, сверху застелил старым тулупом, а поверх кинул еще полость и новый овчинный армяк, огромный и ухарский, такой под стать только Деду Морозу. Они с Тоней бухнулись по краям, а Катюшу упрятали в норку посерединке. Ну все, теперь не замерзнет, докатят, как на паровозе.
Радостные снежные искры горстями выпрыгивали из-под копыт сытой лошадки, хиленькие ветки недавно сооруженной лесополосы под пушной шалью инея разбухли, приосанились, напитались сказочной зимней субстанцией, что заставляла всех до самой весны верить в рождественские чудеса.
– А помнишь, Платоша, как мы в Курске на Тускари катались? Как Митюша упал с обрыва и его откапывали? – негромко спросила Тоня, глядя в степь на невнятный дымчатый горизонт.






