Они до одури нагулялись по скрипучему акмолинскому снегу, оттоптали ноги в очередях, исполняя многочисленные заказы односельчан, побаловались бубликами с чаем, а Катюше достался настоящий леденец на палочке, прозрачный золотистый петушок. Все это до умопомрачения пахло мирными купеческими буднями, о которых Сенцовы последние четверть века не то что говорить, думать страшились. «Вот теперь все отменно, – повторял про себя Платон. – Так и мечталось всегда, всю жизнь». Раз на старости лет все сбылось, значит, он прожил правильную полезную жизнь.
День получился утомительным, но к вечеру все равно набрались сил, принарядились и потопали на концерт. Катюха, правда, в середине заснула, но Тоня ее удачно пристроила на плече, так что никто и не заметил. Агнесса играла на краю сцены, платье висело балахоном, так что не понять, беременна она или просто попалась портниха-неумеха. На груди поверх темно-синей материи болталось что-то красивенькое, хоть издали, конечно, не разглядеть.
Этот день запомнился как редкий праздник. Антонина о таком и мечтала в обитой цветочным ситцем спаленке на мансарде папенькиного особняка в полузабытом девичестве. Незамысловатый сценарий был пресен: после гуляний на ярмарке слушать хор в Дворянском собрании, искоса поглядывать на супруга, чтобы не захрапел, хлопать артистам, отбивая ладоши, гладить по косам дитя, пахнувшее молоком и морозцем. Все сложилось как надо. Пусть не Дворянское собрание, но все равно концерт, не тороватый Курск, но тоже приветливый любимый город. В общем, все хорошо.
Назавтра Сенцовы наведались в общежитие, где Айбар с Агнессой получили отдельную комнату. Туда опять доставили шмат домашнего сала с розовыми прожилками нежного мясца. Молодая жена хозяйничала в своей скромной норке в простеньком платьице, перешитом из старого, вернее из двух. Она накрывала чай на низеньком круглом столике, за которым полагалось сидеть на полу, подоткнув под локоть подушки. Теплые глаза задорно поблескивали, предвкушая знаменитое Тонечкино варенье, и рыжие кудряшки плясали в такт язычкам пламени в маленькой печи. На шее у Аси поблескивала золотая цепочка, но кулончик затесался под воротник, наверное, запутался в завязках или, того хуже, – спрятался между грудями, бесстыдник.
– У меня остался твой конь, Айбар, – Сенцов начал с делового. – Продать бы. Тебе небось деньжата не лишние. – Он погладил взглядом сбитую из ящиков лежанку с пышной накладкой перин и одеял, похожих на страницы старинной истрепавшейся книги.
– Жалко, Платон-ага. Пусть постоит у вас, я заплачу за прокорм. Это же друг мой.
– Да-да, – поспешила вставить Ася, – мы будем летом к вам приезжать и… и дружить с ним. Можно?
– Конечно, можно! – Тоня придержала мужа за локоть, на ее лице распустился бутончик улыбки.






