Вид у него был довольный: он усаживался прямо, смотрел на нее, округляя глаза, кивал — женщина бесится, как положено женщине, — прятал улыбку (впрочем, не очень успешно), лицо его явно смягчалось, на нем отпечатывалось выражение строгости или даже испуга, скрывался под одеялом, когда Софи, размахивая руками, набрасывалась на него и ногти ее грозили оставить на его нежной коже отметины в подтверждение ее слов, прятался, дожидаясь, пока буря уляжется. Под прикрытием одеяла бояться ему было нечего, это всего лишь женщина, она наваливается на него всем телом, кулаки ее молотят разве что по стене, матрасу, воздуху, в худшем случае тычок под ребра — если ее кулак преодолеет баррикаду его рук и коленей. Всего лишь женщина, и чем дальше, тем больше плавится, подается, растворяется в гневе, его любимая жена, он знал, как с ней обходиться, и через девять месяцев на свет появлялся ребенок.
Если же Софи не набрасывалась на Эзру, он дожидался, пока буря утихнет: в конце концов это неизбежно случалось. Дожидался, когда яростный град обвинений редел, превращался в морось и, наконец, на Эзру падали последние мягкие капли, Софи Блайнд повторяла слабо: «Вечно мне всё приходится делать самой…» Тогда Эзра, уязвленный до глубины души одним лишь намеком на укоризну, принимался перечислять, припоминал жене все те случаи, когда помогал ей, делал для нее что-то, снимал с ее плеч бремена, покупал ей подарки, — один за другим все свои благодеяния жене, лишь немногие из неиссякаемого запаса, пока она не понурит голову, ошеломленная избытком его благих дел, поименованных столь вкрадчиво и подробно. Софи слабела, немела под грузом такой преданности, заботы, многолетнего служения. Она уже не сознавала, стоит, сидит или лежит. Она задыхалась. И ощутив наконец, как его тело обволакивает ее, сокрушает своею тяжестью, она чувствовала облегчение. А через девять месяцев на свет появлялся ребенок.
Софи была счастлива, когда растила в себе дитя; в эту пору ее ничто не тревожило. Она гуляла, спала и ела, когда захочет. Если Эзра просил ее что-нибудь сделать, она чаще всего не слышала. Она беременна. Моя жена беременна, многозначительно говорил Эзра, если кому-то случалось заметить ее отсутствие или на вечеринке пройтись насчет ее отсутствующего вида. Когда Софи растила в себе дитя — и уж тем более когда кормила и воспитывала, — ее не волновали светские пустяки. Ее не волновало, что туфли жмут, равно как и соображения за или против. Она оставалась дома и мазала маслом живот — себе, младенцу или обоим.
Эзра видел, как счастлива Софи во время беременности, и делал ей очередного ребенка. Она лежала в ванне. Когда появлялся ребенок, она брала его с собой в ванну — и всех прочих детей тоже, — они играли с кранами и лейкой душа или просто брызгались водой.






