ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опасное фантастическое приключение с целью спасения странного мира, где древние алхимические знания переплетены с уникальными технологиями. Пророчество возгласило, что ей суждено уничтожить мир… ... Урт – мир, взращенный Матерью Снизу под ликом Отца Сверху. Одна его половина выжжена солнцем, вторая погружена в вечную стужу. Здесь можно жить лишь на узкой полосе между мертвыми полушариями, именуемой Венцом. Эта суровая планета в опасности, и только альянс четверых может ее спасти. Ученица болотной Обители с даром ясновидения, узревшая Конец мира, приговоренная к смерти и ускользнувшая от нее; сын короля, Его Ничтожество Принц-в-чулане, обреченный навсегда остаться в тени брата-наследника, но сделавший решительный шаг из тени; низверженный рыцарь, вынужденный пренебречь своей клятвой: никогда больше не касаться стали и не возвращаться в родные земли; беглый каторжник, нашедший во тьме подземелий мерцающий артефакт, способный разжечь Великую войну. Преследуемые прежними и новыми врагами, они вынуждены довериться друг другу, чтобы выжить и разгадать древнюю тайну. В ней – ключ к спасению. Но погибель с каждым вздохом все ближе… «Талантливый рассказчик, который легко дрейфует от триллера к фэнтези и обратно. Потрясающее повествование». – Терри Брукс «Мощное, блистательное эпическое фэнтези от выдающегося романиста». – Джонатан Мэйберри «Будучи виртуозным мастером скрещивания жанров, здесь Джеймс просто на пике формы». – Роберт Сальваторе «Роллинс – это то, что получается, если поместить Дэна Брауна и Майкла Крайтона в адронный коллайдер». – New York Times

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Эта починка нужна для создания единого целого, с чем уже можно жить.

В своем преклонном возрасте я далеко не в лучшей форме. Мой ковер изрядно подпорчен молью. Я приближаюсь к сотому году жизни. Посему, если я вас не помню, из этого не следует, что вы мне не дороги. Если я не могу вспомнить все подробности этого долгого повествования, это не делает его менее правдивым. Здесь, в закутке на чердаке, где я пишу, со мной мои заметки и рисунки, которые удерживают мое прошлое, не позволяют мне забыть, напоминают о том, кем я когда-то был.

Начиная свое повествование, я оставляю последний из многих своих дневников раскрытым на самой последней странице. Ее образ, выведенный чернилами, смотрит на меня, оценивая, бросая дерзкий вызов. Я использовал пепел, чтобы передать ее волнистые волосы, использовал растолченную небесно-голубую ракушку, смешанную с маслом, для ее сияющих глаз и свою собственную кровь для ее губ. Улыбка ее печальна, словно она разочарована во мне. Взгляд жесткий и неумолимый. Щеки пылают едва сдерживаемым гневом.

Давным-давно я нарисовал этот образ по памяти – тогда я видел ее в последний раз.

Пророчество возгласило, что ей суждено уничтожить мир.

И она его уничтожила.

До

До

Роды проходят посреди болотной слякоти.

Она напрягается, сидя под окутанной туманом кроной узловатой водяной ниссы. Лианы душат огромное дерево, притягивая его ветви вниз, к мшистым склонам невысокого холма, окуная листья в затхлые воды медленно текущего ручья. Рядом с ней ствол толщиной с лошадь извит и закручен, словно дерево тщетно пыталось вырваться из этой затопленной низины.

Она потеет и учащенно дышит, широко раздвинув ноги. Поднятые высоко над головой руки крепко вцепились в лиану. Она висит, острые колючки впиваются ей в ладони, однако эта боль – ничто по сравнению с последними схватками, раздирающими тело и выталкивающими младенца из чрева. Из последних сил она сдерживается, чтобы не закричать, иначе могут услышать охотники.

И все же у нее вырывается стон, без слов из-за отсутствия языка. Как это принято в Азантийе, наложнице, доставляющей наслаждение своему повелителю, никогда не доступна такая роскошь, как речь.

Она делает последнее усилие и чувствует облегчение. Ребенок выскальзывает из нее и падает в грязь под ногами. Она сползает по лиане. Вонзившиеся в ладони колючки раздирают плоть. Она бессильно опускается в липкую жижу, новорожденный младенец лежит между бедрами. Он все еще привязан к матери перекрученной окровавленной пуповиной.

Судорожно всхлипывая, она берет охотничий нож, лежащий на земле у ствола. Этот нож принадлежит не ей, как и кровь, запятнавшая его лезвие. Нож вложил ей в руки ее спаситель, человек, нарушивший обет, чтобы помочь ей бежать из гарема.