Когда настанет время, Шудену не придется драться в одиночку. Раоден покачивался на мягких волнах забытья. Время ничего не значило – он сам стал временем. Оно текло в нем как часть его сущности. Порой его поднимало к поверхности сознания, но там поджидала боль, и принц поспешно возвращался на глубину. Терзающая его агония походила на прозрачную гладь озера, и, если вынырнуть на поверхность, боль вернется и поглотит его. Когда он приближался к поверхности боли, Раодену казалось, что он что-то видит. Встающие перед глазами картины могли происходить в действительности, но, скорее всего, поднимались из глубин памяти. Он видел лицо Галладона, встревоженное и сердитое одновременно. Видел Карату, чьи глаза туманило отчаяние. Потом возник горный склон с низким кустарником и валунами. Ничто не имело значения. – Я часто думал, что лучше бы они дали ей умереть. Хратен поднял голову. Голос Дилафа звучал тихо и размеренно, как будто тот разговаривал сам с собой. Тем не менее монах не спускал с него глаз. – О чем ты? – нерешительно спросил Хратен. – Если бы они только дали ей умереть… – Дилаф замолчал. Он сидел на краю крыши, наблюдая за собирающимися в заливе кораблями, и его лицо окутала грустная задумчивость. Настроение артета всегда скакало из одной крайности в другую; никто не мог гореть долгие годы так рьяно и не нанести вреда своему разуму. Еще пара лет, и Дилаф окончательно лишится рассудка. – Уже тогда мне было пятьдесят, – продолжал монах. – Я прожил на свете семьдесят лет, а до сих пор выгляжу не старше двадцати. Она считала меня самым красивым мужчиной в мире, хотя мне пришлось изуродовать себя, чтобы походить на арелонца. Хратен хранил молчание. Он слышал рассказы о заклинаниях, при помощи которых дахорские монахи умели менять облик человека. Без сомнений, изменения проходили в страшных мучениях. – Когда она заболела, я отвел ее в Элантрис, – бормотал Дилаф, прижав колени к груди. – Я знал, что совершаю богохульство, что обращаюсь к язычникам, но даже сорок лет в Дахоре не удержали меня, если существовала надежда, что элантрийцы сумеют ей помочь. Все говорили, что в Элантрисе, в отличие от Дахора, умеют лечить. И я отвел ее. Монах больше не смотрел на Хратена, его взгляд заволокла дымка воспоминаний. – Они заколдовали ее, – прошептал он. – Лекарь сказал, что ошибся в заклинании, но я знаю правду. Они узнали меня, и их обуяла ненависть. Иначе зачем им проклинать Селу? Ее кожа потемнела, волосы выпали, и она медленно умирала. По ночам она кричала, говорила, что боль поедает ее изнутри; в конце концов она бросилась с городской стены. В голосе Дилафа звенела восторженная любовь к живущей в воспоминаниях женщине, приглушенная грустью. – Я нашел ее у стены, все еще живую, несмотря на падение. И я сжег ее.

Об этой истории
Величественный Элантрис, город богов, средоточие магии, мудрости и несказанной красоты, был подобен серебряному костру, горящему в вечности. Стать элантрийцем и уподобиться богам мог любой человек, которого касался шаод – таинственное преображение, наделяющее избранных волшебной силой. Вечность закончилась десять лет назад. Прекрасный город пал, а благословение шаода обернулось проклятием. Новая столица Арелона, маленький Каи, живет в тени черных стен Элантриса, стараясь не замечать города, ставшего резервацией для тех несчастных, кого по-прежнему забирает шаод. Но очередной жертвой оказывается Раоден, наследный принц Арелона…
История продолжается: другие книги





