Более того, фея-переросток оказалась его дочерью! А отец, наверное, здоровый толстый фей, от которого вечно пахло шоколадом.
Я долго вспоминала Довшан. Удивительно, как малышка, не стесняясь, рассказала родителям о том, что произошло в школе, а те поддержали ее. Это было неизведанным для меня, чужим и инопланетным. На контрасте со своей семьёй, где никто и никогда не справлялся о чувствах друг друга, только папа, правда, поверхностно, как будто отцовского долга ради, меня охватывал стыд.
Рядом с Довшан, такой любимой, живой и спонтанной, я чувствовала себя загнанным в вольер бомжонком в богатой семье. И этот стыд! Как он колюч!
Довшан сказала, что надо поплакать, чтоб расцвела роза, но я старалась не плакать. Я к людям относилась как к сорнякам, и любила только животных. Я всем подряд хамила и прослыла избалованной, дерзкой дочерью обеспеченных родителей.
Мне часто снились кошмары. Днем я сквернословила, злилась, проклинала семью, желала всем смерти, а ночью будто расплачивалась: кровь, сырое мясо, поедаемое червями, плачущие беспризорные младенцы – я просыпалась от собственного крика.
Когда нам страшно, мы кричим: «мама!». Я тоже кричала. Уткнувшись в подушку, до хрипоты орала и звала равнодушную родительницу, я хотела, чтобы она пришла и защитила от чудовищ, мешавших спать. Кроме Семечки никто не приходил.
Чаще всего, снился брат. В сновидениях Артур умудрялся проходить сквозь закрытую дверь и не сломать. Подходил к кровати и, закрывая рот ладонью, делал грязное дело. Я ворочалась во сне, кричала и часто просыпалась оттого, что Семечка скулила и лапками часто-часто проводила по моей груди, будто хотела откопать ямку: она будила меня.
Я просыпалась мокрая от слез и пота, а любимица виляла хвостом и облизывала щеки. Я обнимала ее, переворачивалась на бок и гладила собаку и молилась, чтобы она жила вечно, ведь роднее у меня никого нет.
Иногда и Семечка не унимала рыдания. Я прижималась к собаке и сквозь слёзы, твердила:
«Мне было двенадцать… Всего лишь двенадцать, а вы не защитили, не защитили от монстра, от урода… Я вас ненавижу. Ненавижу! Чтоб вы все сдохли!».
К счастью, презрение к человечеству проходило со временем, и к семнадцати годам я перестала ненавидеть всех подряд.
За несколько месяцев до семнадцатилетия папа спросил, какой подарок я бы хотела. Я произнесла короткую фразу: «Хочу жить отдельно».
Отец, наверное, что угодно ожидал услышать, но не это. Он обнял меня и долго не выпускал из рук, а я стояла, словно онемевшая. Когда-то папа был единственным, к кому я бежала с распростертыми объятиями, но он и мать крепко спали, пока Артур убивал мою душу и растлевал тело. Никогда им этого не прощу.






