ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Повесть Б. Акунина «Звездуха» является художественным сопровождением второго тома «Истории Российского государства», посвященного ордынской эпохе и относится ко времени монгольского завоевания. Звездуха Борис Акунин Повесть Б. Акунина «Звездуха» является художественным сопровождением второго тома «Истории Российского государства», посвященного ордынской эпохе и относится ко времени монгольского завоевания. Часть первая. Война Часть первая. Война О гибели богатырей русских Широкая, покрытая снегом равнина вся сверкала на солнце, так что больно смотреть. Мальчик в драном тулупчике, с куском овчины на голове, заменявшим шапку, шел и жмурился, а иногда тер глаза – путь лежал навстречу солнцу, на восход. Внизу всё было белое, сверху голубое, сшитое между собой золотыми нитями. Но красота зимнего мира мальчика не радовала. Он сопел, злился на плетущегося сзади старика. Во-первых, тому было легче идти по уже протоптанному. Во-вторых, слепому не приходилось щуриться от нестерпимо яркого сияния. А в-третьих, дед нынче был не в духе, всё норовил ткнуть в спину посохом. – Ты по дороге идешь иль напрямки прешься? Не сбился, дурья башка? Идем, идем, а встречных никого нет, – бурчал слепец. – Ноги-то не подымай, приволакивай. Разгребай снег, разгребай! Получив очередной удар, мальчишка шмыгнул носом, зашуршал войлочными чунями, прокладывая тропку пошире. На прямой, как копье, дороге, обрамленной сугробами, снег был не такой уж глубокий – только тот, каким припорошило за ночь. Но с рассвета

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Белые волосы Звездухи были спрятаны под высоким бохтагом, украшенным серебряной спицей и пером белой цапли. Супруга заслуженного сотника, начальника целого уезда, должна выглядеть представительно, но Манулу нравилось дарить Звездухе красивые наряды – она так им радовалась, так старалась быть хорошей монгольской женой. Лицо Звездухи очень похорошело от беременности, стало почти монгольским. Оно лоснилось и сияло – видно, жена тоже ждала возвращения Манула, боялась, что он не успеет. Но этикет Звездуха усвоила хорошо. Не кинулась к стремени, не заговорила первой. Чинно наклонила голову (туловище не могла), застыла. Чувствуя, что со всех сторон смотрят, Манул важно проехал мимо, к коновязи. Спешился, ослабил подпругу, потому что для мужчины лошадь важнее жены. И только потом обернулся. – А, – сказал, будто только что заметил Звездуху. – Не родила еще? – Виновата, не поспела, – ответила жена на своем смешном монгольском, от которого у Манула губы расползались сами собой. Первый вопрос Звездуха тоже задала правильный, совсем монгольский: – Где твой Эйконь? – Поменял у Элбэнха. Она подошла к новой кобыле, осмотрела ее. Манул потратил немало времени на то, чтобы научить жену разбираться в лошадях. – Эта хуже, чем Эйконь. Голень короткая. И пясти тонкие. Умница, подумал Манул, но вслух, конечно, ничего такого не сказал, а изобразил, будто расстроен: – Твоя правда. Надул меня Элбэнх. В следующий раз затею меняться – поедешь со мной. А пока в табуне возьму другого коня. Какого посоветуешь? – Конечно, Баатура. – Хороший совет, – кивнул Манул. – Так и сделаю. Ее лицо порозовело от удовольствия. Но в следующий миг словно потемнело и сжалось. Звездуха смотрела куда-то через плечо мужа. Сотник быстро обернулся. Ничего плохого сзади не было. Просто подошел полон. Нукерам не терпелось домой, и они заставили русов бежать, пустили в ход плетки. Скованным бегать трудно, поэтому некоторые падали, но сразу поднимались. Кому охота получить удар? – Господи Исусе, Тенгри милосердный! – воскликнула Звездуха, путая русские, кипчакские и монгольские слова. – Они и так еле идут! За что их? А бледные какие… – С чего им быть румяными, если их не кормили, – пожал плечами Манул. – И с чего мне их кормить, если завтра я отдам их ханскому сборщику? Скажи лучше, толкается ли дитя? Но Звездуха не услышала. Она всё смотрела на полонянников, ее глаза были полны слез. – Зачем ты мучаешь людей? Ты же добрый, я знаю! – сказала она. – И крестьяне говорят: наш татарин не то что другие. Терпеливо, не в десятый, а наверное в сотый раз, Манул объяснил: – Одно дело наши крестьяне, другое – не наши. Элбэнх болен, не выходит из юрты, поэтому я забрал вместо положенных ста двадцати человек сто сорок. Это значит, что двадцать своих можно будет отпустить.