Может, я пойму? У меня ведь тоже были разные…состояния. Вдохновение было.
– А вы, а ты что?
– Столько идей появилось. Я ведь тоже думал писать, – он кивнул на лежащие на столе книги.
– И что? – снова спросила Жанна.
– Не очень получилось. Так, что-то накидал немного, но больше журналистика.
– Наверное, подумал, что писатель сам организуется из этих …вдохновений?
– Честно говоря, так и думал.
– Что я из всего этого поняла – это то, что ни писательство, ни что-то другое здесь не главное. Гораздо важнее то, что происходит с душой. А это…писать там или что – это побочное, это уже от желания и устремленности зависит. Поэзия даже не прямой результат вдохновений. Одно, два, три, ну несколько стихотворений можно написать на этой энергии вдохновения, и всё. Остальное – работа, труд. Плюс огромнейшая, невероятная ответственность.
– Перед кем ответственность?
– Перед Богом. Нельзя быть человеком, проводящим в мир демонов. Нельзя увеличивать духовный хаос, нельзя загрязнять и без того грязный мировой эфир. Нельзя, короче, писать из тщеславных побуждений или ради этой, как его, "реализации". Это наказуемо.
***
Владика тоже уложили спать, было уже около десяти вечера.
– О Боже мой! Ужели дашь Ты счастья вечного награду За эту боль, за муки ада, Ужели склеишь Ты куски Души, на части размозженной, Не дашь погибнуть от тоски… Рукой твоею укрощенный Уймется дьявол надо мной, Уйдет во тьму пучин глубоких, И ты подаришь мне покой И вдохновенья взлет высокий.
Жанна, как-то не задумываясь, проговорила эти строки, как будто произносила обычный текст, Герман спросил:
– Это чьи стихи? Не слышал.
– Мои. Само вылетело из меня. Я тогда запоем читала русскую классику, особенно поэзию, искала в ней созвучие своим состояниям – и надо сказать, находила постоянно. Но поэзия – это не моё. Я и не люблю по большому счёту стихи. Поэзия – это когда больно, когда давит изнутри и грозится душу взорвать… А в норме она мне не нужна.
– А ты сейчас…в норме? Давай-ка лучше по рюмочке.
– Ой, загрузила я вас, тебя, – она постоянно поправлялась, соскакивая на "вы", но Герман каждый раз взглядом как будто требовал исправления, и она "исправлялась".
– Давайте… Ой, давай я тебе Бродского почитаю?
– Неплохой сегодня поэтически-религиозный вечер с пельменями, – не улыбаясь, сказал Герман.
– Тебе не интересно?
Вместо ответа он вдруг прочёл:
– Уезжай, уезжай, уезжай, Так немного себе остается, В теплой чашке смертей помешай Эту горечь, и голод, и солнце.
А Жанна продолжила:
– Что с ней станет, с любовью к тебе, Ничего, всё дольешь, не устанешь, Ничего не оставишь судьбе, Слишком хочется пить в Казахстане.
Но любимое моё вот это:
"Когда она в церковь впервые внесла Дитя, находились внутри из числа, Людей, находившихся там постоянно, Святой Симеон и пророчица Анна".






