Посидишь ещё со мной? — спросил он, и я невольно обратила внимание, что за окном уже начало темнеть. Сумрак окутывал библиотеку, и зачарованные светильники зажглись ярче, отбрасывая причудливые тени на стены.
— Нет, Сэм, уже поздно. Я сама дойду — тут идти минут пять. Увидимся завтра в Академии… если ты в честь нашего поцелуя не захочешь завтра устроить праздник, — улыбнулась я, вставая с диванчика и машинально поправляя волосы, которые немного растрепались.
— О, я обязательно отпраздную… но, пожалуй, один. Сегодня, в душе, — отпустил он эту пошлую шутку, и от его слов моё лицо вмиг залилось краской.
— Ты просто неисправим, — буркнула я в ответ и поспешила к выходу, даже не оборачиваясь. Если честно, мне очень не хотелось слышать такое от Сэма — особенно знать, чем он там будет заниматься сегодня в душе. Это было слишком для нашей дружбы, слишком.
Я вышла на улицу и слегка поёжилась — воздух стал прохладным. Вокруг царила удивительная тишина. Ни ветра, ни уличного шума — словно сама природа затаила дыхание в ожидании чего‑то. Фонари вдоль дорожки мягко мерцали, отбрасывая желтоватые круги света на мощёную дорожку.
Внутри меня зародилось смутное предчувствие: будто вот‑вот должно произойти нечто важное, возможно, даже судьбоносное. Но рассудок подсказывал, что ничего экстраординарного со мной не случится. Эти ощущения, скорее всего, были следствием потрясений сегодняшнего дня.
Сначала я накричала на маму — в отчаянной попытке обрести свободу, в первую очередь для своего дара, а уже потом для себя самой. Я вспомнила её лицо в тот момент: бледное, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё полное любви и тревоги. Она просто боялась за меня — так же, как боялся дедушка, когда предупреждал об опасности раскрытия моей силы.
Теперь я отчётливо понимала: я просто жаждала свободы, стремилась вырваться из‑под гиперопеки родителей. Я безмерно их любила и ценила всё, что они для меня делали, но порой становилось буквально нечем дышать из‑за излишней заботы. Возможно, я просто повзрослела: мне скоро двадцать — возраст, когда многие уже вовсю строят взрослую жизнь. А может, дело было в даре, который жил внутри меня и словно торопил меня действовать. Я отчётливо ощущала, как он накапливается во мне, пульсирует в кончиках пальцев, ждёт выхода. И боялась, что это словно бомба замедленного действия — рано или поздно она взорвётся, а чем это закончится, оставалось только гадать.
Я шла по улице, слушая, как шуршат листья на деревьях, и думала о том, что делать дальше. Скрывать дар становилось всё сложнее. Но и раскрыть его — означало рискнуть всем.






