И побежала Фофане на ожоги перевязки накладывать. Странно: дебил же последним на пожар пришёл, а всё ж где-то ухитрился обжечься. Уже собирали и сортировали обгоревшие железяки, когда я добрался до своей «утятницы для свиноматки». Конечно, её раздавило при обрушении горна, но два куска в ладонь каждый — я нашёл. И пошёл к Акиму хвастать. Должна же у меня быть сегодня хоть какая-то радость! — Вот. Поглядите-ка. Что скажите? Аким взял в руки один из кусков моего фарфора, покрутил и раздражённо бросил на стол. — Хрень какая-то. Камень белый. Лучше б ты насчёт новой кузни подумал. Яков продолжал крутить свой кусок, внимательно приглядываясь, поворачивая к свету то — поверхностью, то — изломом. Тёр пальцем, стучал ногтем. Даже лизнул и на зуб попробовал. Потом подозрительно уставился на мою радостную физиономию. — Помнишь, Аким, того перса, который от нас пытался на Припяти убежать? Ну, которому ты обе руки прострелил? Чашка у него было. Тоненькая — на просвет видать. Мы потом из неё ромейское вино пили, пока Рыжий Лука спьяну топором не разрубил. — И чего? — Разруб помнишь? — Яков, ты охренел совсем! Сколько лет прошло! Я, что должен каждый битый за жизнь черепок — помнить?! Яков продолжал внимательно разглядывать излом черепка, достал ножик, поскрёб, постучал-послушал. — Ну что ты хрень всякую ковыряешь! Там настоящий фарфор был, из-за Степи, а здесь… — Северный белый? Чего? Не понял я. А вот Аким понял. — Да уж. Точно не Южный селадон. Ребята, а вы с кем тут разговариваете? «Селадон», сколько я помню, у французов — «пастушок, изнывающий от любви». В русской литературе — просто похотливый старый козёл из вида хомосапиенсов. — Почему? — Потому что белый. Ну вот, я — спросил, Аким — ответил. Всё сразу стало понятно… Так, загоняем молотилку на личную свалку по второму кругу. И забуриваемся глубже. Бурим-бурим… И находим. В эту эпоху в ходу два типа фарфора. На юге Китая делают более древний зелёный фарфор. Зелень — от глазури. Смысл — сделать подобием столь любимого китайцами нефрита. Природного камня не хватает, вот и лепят заменители из глины. Говорят, что у нефрита пять божественных свойств: мягкий блеск нефрита олицетворяет милосердие; прочность — умеренность и справедливость; не поддающаяся подделке структура камня — чистоту и честность; звук при ударе — символизировал мудрость; негибкость — мужество. Фарфор — первая «китайская подделка»? Цвет — тот же, а вот «структура»… которая — «чистота и честность»… В северном Китае на несколько веков позже стали делать привычный моему времени белый фарфор. Его Аким и вспоминает — «северный белый». Но то, что я сделал — здесь вряд ли видели. Это «бисквит» — твёрдый фарфор без глазури. Аким ошарашено замер, глядя на глубоко задумывавшегося Якова.

Об этой истории
Это — альтернативная история. Не сколько об истории, сколько о человеке в ней. Детям — не давать. Слишком много здесь вбито. Из опыта личного и 'попаданского'. Местами крутовато сварено. И не все — разжёвано. Предупреждение: Тексты цикла 'Зверь лютый' — ПОТЕНЦИАЛЬНО ОПАСНЫ. Автор НЕ НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ за изменения психо-физических реакций читателей, произошедшие во время и/или в результате прочтения этих текстов. А чего, народ? Читайте… Фанфики В. Бирюк Это — альтернативная история. Не сколько об истории, сколько о человеке в ней. Детям — не давать. Слишком много здесь вбито. Из опыта личного и 'попаданского'. Местами крутовато сварено. И не все — разжёвано. Предупреждение: Тексты цикла 'Зверь лютый' — ПОТЕНЦИАЛЬНО ОПАСНЫ. Автор НЕ НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ за изменения психо-физических реакций читателей, произошедшие во время и/или в результате прочтения этих текстов. А чего, народ? Читайте… Часть 41. «Дай мне, детка, дай…» Часть 41. «Дай мне, детка, дай…» Глава 221 Дух мой в те поры пребывал в унынии. Ощущал я себя убийцей младенцев безвинных, винил в смерти едва ли не тысячи детей во всяк божий день, кои от нерасторопности моей, от неумелости да бездельности, в чаду здешних домов заболели да сгинули. Глядя на какую молодку, лихо торгующуюся с рыбниками иль взахлёб злословящей с товарками своими, задавался я вопросом: сколь младенцев она схоронила по моей вине? Сколь ещё схоронит? Уныние — грех смертный. Потому и тоску свою тщился я превратить в деяния, причину её устраняющи





