А может, бывший военнопленный, попавший в концлагерь в самом начале войны? Когда сидевший рядом полковник осведомился, с какого года Белов на фронте и в каких сражениях участвовал, тот несколько растерялся, потом объяснил: – Я, собственно, в тылу… Полковник посмотрел на заметно впавшую грудь Белова и, снисходительно застегивая пуговицу на кармашке его гимнастерки, заметил наставительно: – Когда бывало туго, то, знаете, всех тыловиков под гребенку – на передний край. И сражались. Многих я сам лично представил к правительственным наградам. – Да, конечно, – согласился Белов. – Значит, в фашистских лагерях довелось побывать? – догадливо решил полковник. – Приходилось… – И вынесли? – Выходит, так, – сказал Белов. Полковник повернулся к нему крутой спиной и больше уже не заводил разговора. Самолет вошел в облачность. Стало тускло, сумрачно. Белов посмотрел на спину полковника и сразу вспомнил Зубова, вспомнил, как тот, кряхтя, задрал на своей, такой же широкой спине немецкий китель и попросил: «А ну, погляди, чего у меня там. Не сильно, а? – И похвастал: – Он меня ранил, но я его не убил, воздержался. Понимаешь, пожалел: уж очень молоденький». Это было после очередного налета группы Зубова на базу горючего в районе железной дороги. Морщась от боли, но смеясь глазами, Зубов сказал раздумчиво: «Интересно было бы с карандашиком подсчитать, скольких самолето-вылетов мы немцев лишили. Просто так, для удовольствия». А потом перед Беловым возникло лицо Зубова, когда тот, склонившись, выбрасывал из самолета на взлетную полосу свой парашют. Поймав удивленный взгляд Белова, он ободряюще подмигнул ему и даже попытался пожать плечами: мол, ничего не поделаешь, так надо. Но вот образ Зубова будто растворился, исчез, и Белов увидел другое лицо – запрокинутое, со свисающим на лоб лоскутом кожи. Это было лицо Бруно. И когда взгляд Бруно встретился с его взглядом, полным отчаяния, Бруно слегка повел головой, как бы безмолвно объясняя все то же: так надо. – Может, закурите? – наклонился к Белову майор-танкист с новенькой золотой звездочкой на кителе. Добавил участливо: – Очевидно, здорово о советском табачке соскучились? – Протянул всю пачку. – Возьмите. – Спасибо, у меня есть. – Значит, снабдили в дорогу. – И майор сообщил: – Я сам в плену был, но убежал. Нетяжелое ранение оказалось, как очухался, сразу и убежал. А вот под трибуналом я не был. Чего не было, того не было. – Сказал твердо: – Но если человек кровью вину искупил… Металла на груди у него нет, но, значит, он есть в сердце. Сейчас важно одно: годен человек для дальнейшего прохождения – уже не службы – жизни или не годен. Горе людское заживить, жизнь наладить – отощали. – Махнул рукой в сторону иллюминатора. – Двоих братьев своих здесь оставил. Вернусь домой один.

Об этой истории
Роман известного советского писателя Вадима Кожевникова (1909–1984), лауреата Государственной премии СССР и РСФСР, – дань уважения смертельно опасной работе советской разведки в годы Второй мировой войны. Главный герой, Александр Белов, по долгу службы должен принять облик врага своей Родины и, ежеминутно рискуя жизнью, повести трудную борьбу в тылу врага. «Щит и меч» – это не только остросюжетная шпионская история, полная политических интриг и бесконечных испытаний ума и силы воли отдельных людей, это широкое, насыщенное драматическими коллизиями историческое полотно, раскрывающее перед читателем социальные и психологические корни самого трагического противостояния двадцатого века. События эпопеи начинают разворачиваться в тридцатые годы прошлого века на территориях прибалтийских государств, Польши и Германии, где орудуют агенты едва ли не всех европейских разведок и где начинается превращение главного героя из романтика-идеалиста в хладнокровного профессионала.





