Потом Алексей прошел к теткам, сестрам… первым делом – к Софье. И девочка не утерпела, с визгом повиснув у него на шее.
– Лешенька!!! Слава Богу!!!
Рядом приглашенная в покои боярыня Морозова так же упоенно тискала сына. Потом женщины переглянулись и поменялись. Теперь Софья упоенно тискала Ивана.
– Ванечка, спасибо за брата!
А то ж!
Потом было многое.
Награждение орденом.
Праздничный пир.
Отчет отцу о проделанной работе, о трофеях, о… да обо всем! Царь там, не царь, а любой отец в такой ситуации все из ребенка вытрясет!
Когда Алешка оказался у сестры, было уже глубоко за полночь. Но ему и в голову не пришло, что не надо приходить или что Софья может спать… ерунда!
Она его обязательно дождется. А разве можно иначе?
Так что парень был встречен вихрем сестринской любви. Девочка обхватила его за пояс, крепко прижалась, вдохнула знакомый запах – и только потом соизволила его отпустить.
– Живой, родной мой. Живой!
– Я же обещал вернуться.
– Я так за тебя боялась…
– А за Ваньку? – хитро прищурился брат.
– За вас обоих. Компотика будешь?
И только попивая из большого стакана вкуснющий вишневый компот, Алексей смог наконец расслабиться.
Только Софье он мог рассказать о том, как это страшно.
Когда ты принимаешь решение идти вперед – и знаешь, что там тебя ждут.
Когда посылаешь вперед разведчиков, и они возвращаются. С кровью на руках.
Когда разрабатываешь интригу – и делаешь это, чтобы уничтожить наибольшее количество народа…
Когда говоришь людям, что тебе нужны добровольцы, которые не вернутся – и шаг вперед делают несколько тысяч человек. А ты уже отбираешь из них тех, кто не один сын в семье, кто не имеет маленьких детей, кто…
Ты обрекаешь их на смерть, а возвращаются только двое. Из ста двадцати. И ты помнишь каждое лицо, каждый взгляд глаза в глаза…
Помнишь почерневшее лицо Фрола Разина. Он не упрекает. Он – понимает. И вот это еще страшнее.
Когда ты строишь планы, куда пойти и куда ударить, и отчетливо осознаешь, что ты не сможешь пойти в первых рядах. Ты будешь в резерве, чтобы показывать, кому и куда идти. А вот эти люди – они пойдут. И полягут, если ты рассчитаешь все неправильно.
Им – умирать. А тебе – помнить.
И это больно. И страшно.
Он говорил и говорил, стремясь выплеснуть хотя бы каплю, хотя бы мизерную долю своих переживаний, а Софья слушала. Она не утешала, она просто слушала и молчала. И держала брата за руку.
А на рассвете они заснули, как были – за столом. И Софьины служанки, приоткрыв двери, заглянули внутрь – и встали мертвой стеной перед всеми. Они не собирались никого пускать внутрь. Слишком это… личное.
Ругаться ни у кого язык не повернулся. Алексей Михайлович слишком хорошо помнил, как после своего первого похода плакал на груди у воспитателя.






