Но это было еще в начальной школе и напоминало игру. А вот бойкот ― тяжело. Ты остаешься одна, потому что против тебя настроили всех остальных и гордость не позволяет выяснять отношения и разбираться, кто что там сказал. Некому позвонить, спросить про домашку. Смолкают все разговоры, стоит тебе зайти в класс, и на большой перемене ты сидишь одна за столом и глотаешь завтрак побыстрее, а в раздевалке на физкультуре забиваешься в самый дальний угол.
Дома у Юльки ничего не знали про ее трудности в классе. Рассказать об этом она не могла, да и мама учила ее решать проблемы самостоятельно. Вот она и решала, как умела: с ней не разговаривали ― ну и не надо, она тоже переставала разговаривать со всеми. Она бойкотировала их в ответ. Игнорировала все фырканья в свой адрес и насмешки.
А потом наступал день, когда сама Алиса или София подходили к ней и начинали разговор. Без объяснения причин бойкота. И Юлька сдавалась. Начинала общаться, проглотив обиду. Потому что очень уставала быть одна. Ждать каверзы. Не принимать участие в классных делах. Быть изгоем, аутсайдером. Только вот оказалось, что она так им и осталась, хотя бойкотов в классе уже почти год не было.
Татьяне Викторовне приходилось с ними, конечно, нелегко. А самое обидное, что она старалась! Она искренне хотела быть хорошим классным руководителем, переживала за них, помогала, когда видела, что должна вмешаться и помочь, и искренне не понимала, почему у нее ничего не получается. Особенно сильно ее раздражали странные отношения между мальчиками и девочками. Никогда они не называли друг друга по именам, никогда не общались между собой больше, чем того требовал учебный процесс. Любая из девчонок скорее подойдет и что-нибудь спросит у самой ненавистной одноклассницы, чем у мальчика. Все это казалось Корочке удивительным.
– А говорят, современные дети распущенные, ― вздыхала она в учительской.
– А вы не согласны? ― тут же отрывалась от тетрадей молоденькая «русичка» Валечка.
– Не знаю… Мои на пушечный выстрел друг к другу не подходят. Вчера сама лично слышала, как Гуревич шантажировал Листовского, мол, у него есть фотография, где тот с девчонками стоит разговаривает. А Иванов говорит: «Гуревич, не будь скотиной, не показывай никому, опозоришь человека на всю школу».
– А что, с девочками позорно стоять? ― не понимала Валечка.
– Так вот! Я о том и говорю! Их ровесники уже вовсю обнимаются-целуются, а моим все еще страшно рядом друг с другом стоять и разговаривать.
– Какие-то они у вас отсталые, Татьяна Викторовна, ― важно тянула Зоя Дмитриевна, старейший учитель школы. ― Что-то тут нечисто.






