Вошла в невзрачный двухэтажный каменный домик и… оказалась в перекрестии взглядов доброго десятка расфуфыренных дворян и дворянок. У меня сразу же пересохло горло и затряслись колени: судя по цветам[145] , на меня смотрел исключительно восток Вейнара, уроженцы которого всегда славились своими способностями к злословию…
– Двор – это один большой гадюшник, – сразу же вспомнила я.– Любая твоя ошибка будет замечена, высмеяна, а потом дополнена самыми гнусными домыслами и фантазиями. Поэтому, будучи при дворе, старайся как можно меньше говорить, доверяй только тем, в ком уверена, как в самой себе, и всегда будь начеку.
Не успели слуги затворить дверь, как я удостоверилась в правоте этих слов – оглядев меня с головы до ног, сухая и на редкость желчная старуха, восседающая на небольшом диване и кутающаяся в меховой палантин, презрительно поджала губы:
– Ох уж эта молодежь! На губах еще молоко не обсохло – а все туда же, во дворец.
– Ничего, покувыркается по чужим постелям листвень-другой и поймет, что этот путь ведет к забвению, – поддержала ее дама в цветах рода Фаррат[146] .
Я не поверила собственным ушам: баронесса только что иносказательно назвала менярозой !
«Ну уж нет, этого я терпеть не буду», – решила я и мило улыбнулась:
– Судя по уверенности, с которой это говорилось, вы сами поняли это лиственей пятьдесят тому назад.
Дю’Фаррат чуть не задохнулась от возмущения: мало того, что я ответила тем же, так еще и прошлась по ее возрасту!
– Да ты… ты…
– «Вы…» Или «Ваша милость…» – учтиво склонив голову, напомнила я. И нанесла удар милосердия: – Впрочем, о чем это я? Когда формировались ваши манеры, граф Бертран Виттиар, наверное, еще пешком под стол ходил.
Молодой, но уже слегка обрюзгший мужчина – судя по гербу на сюрко, один из младших сыновей графа Этрана д’Ларвена – не удержался и прыснул.
Баронесса побагровела, вскочила с кресла и зашипела, как самая настоящая гадюка:
– Я этого так не ос-с-ставлю! Я буду жаловаться вашему отцу!
– Опекуну, – перебила ее я.
– Ну, опекуну, – заорала она. – Его имя?
– Узнаете. Когда придет время, – учтиво пообещала я. Потом прошла к свободному креслу и чинно опустилась на самый край. Так, чтобы не помять платье.
Писец – сухой, желчный старикашка с чем-то недовольным взглядом – встретил меня церемонным поклоном. И, не дожидаясь, пока я изложу причины, по которым мне требуется аудиенция, заявил:
– К моему прискорбию, вынужден сообщить, что в связи с некоторыми обстоятельствами всю следующую десятину аудиенций не будет – его величество будет очень занят.
– Я подожду, – кивнула я. И как бы невзначай положила на краешек стола столбик из десятижелтков .
Писарь испытующе посмотрел на меня и отрицательно помотал головой:
– Хороший аргумент, ваша милость.






