Он по-прежнему сжимал ей руки, а она смотрела на него глазами, полными слез. – Я не вынесу этого.
– Послушай меня. – Он с такой же, как у нее, мукой в глазах потряс ей руки. – В один прекрасный день ты встретишь кого-нибудь. Ты молода, вся жизнь у тебя впереди. – Она хотела возразить, но он не дал; – Нет, послушай меня, Клэр. Ты в самом деле встретишь того, кого полюбишь. Выйдешь замуж, будешь жить как положено. Я не хотел, чтобы... чтобы ты уехала с мыслью, что виновата ты. Не хотел, чтобы слова, сказанные когда-то этим мерзавцем Джефом, мучили тебя. Ты красавица. Ты потрясающе красива. Я и не знал, что женщина может быть так хороша и душой и телом.
– Но для тебя я все же нехороша, – произнесла Клэр в отчаянии, не в силах остановить слезы.
– Ты покорила мое сердце, Клэр. Навсегда. Я больше никого не полюблю. И никогда не женюсь.
Она вырвалась из его рук – так резко, что он покачнулся.
– Ты думаешь, эти твои слова помогут? Нет, не помогут, – почти шипела она. – Мне не нужно одно твое сердце, ты мне нужен весь – из плоти и крови, живой. Ты мне нужен каждый день. Я хочу видеть тебя утром, проснувшись, хочу быть с тобой ночью, любить тебя, кормить, смеяться вместе с тобой, иметь... иметь от тебя детей... – Она не могла больше говорить, ее душили слезы.
– Прощай, Клэр. – Голос его был хриплым, когда он повернулся, чтобы уйти. Клэр замерла от страха. Неужели действительно уйдет? Что делать? Как его остановить? Боже, подскажи мне слова, которые он поймет...
– Романо! – Отчаяние сжало ей сердце так сильно, что было трудно дышать. Она стояла и смотрела, как он уходит из ее жизни.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Клэр стояла у окна. Ей не верилось, что на дворе июль: дождь лил как из ведра. Уже три недели день за днем дождь, резкий ветер, а главное, холод. Пришлось даже достать шерстяные свитеры.
Она отвернулась от окна и обвела взглядом спальню, серую и неприветливую в свете раннего утра. Собственно, погода не очень-то мне досаждает, подумала она, просто сердце у меня ноет, все кажется таким безрадостным... Глаза ее наполнились слезами, и она заморгала, а потом смахнула слезы со щек ладонью. Подошла к платяному шкафу, достала плотные леггинсы, свободный шерстяной свитер ярко-красного цвета, в противовес настроению, и стала одеваться.
Она позволяла себе плакать только по ночам, потому что днем нужно было жить дальше, как это ни трудно. Это решение она приняла сразу по приезде домой – после того как выплакалась на пышной груди матери, пока отец силой удерживал ее братьев, стремившихся на первом же самолете лететь в Италию, чтобы проучить Романо. Наплакавшись вдоволь, Клэр решила, что хотя бы ради семьи стоит делать вид, что она успокоилась.
Давалось это ей нелегко, но Клэр держалась.






