Грегор молча наблюдает за мной несколько долгих секунд, но потом не выдерживает:
– Какого хрена ты делаешь?
– Очевидно, раздеваюсь, чтобы тебе было удобно меня поиметь, – я намеренно произношу циничные слова, хотя меня ужасно коробит от них. – О, не беспокойся, ошейник оставлю.
Вижу, как лицо дракона каменеет, губы сжимаются в тонкую линию, ноздри раздуваются от злости.
– Снова играешь?
С каким-то тайны злорадством отмечаю, что он, кажется, не знает, как реагировать. Не обольщаюсь, понимаю, что долго играться он мне не даст.
– Ну что ты? Куда мне до тебя и твоих друзей, – я дергаю эти нечастные пуговицы, но пальцы дрожат и соскальзывают. Смогла расстегнуть только три штуки, а их там около двадцати.
Гадство!
Дракон запрокидывает голову вверх, с силой втягивает сквозь стиснутые зубы воздух. Будто просит у небес даровать ему выдержку рядом с ненормальнойархэ .
Мы оба понимаем, что это уже не просто разговор, а борьба.
– Я разве сказал, что собираюсь тебя трахнуть сегодня? – говорит он.
В ответ я зло усмехаюсь: – А разве тебе нужно что-то другое? Я в твоем мире и твоей власти, – говорю его же слова и с удовлетворением вижу, как он зло дергает уголком рта. – Ты говорил, что я должна подчиняться. Так что тебе не так?!
– Все не так, – дракон начинает угрожающе надвигаться на меня. Я так же медленно пячусь назад, пока не упираюсь поясницей в стол. – Мне не нужна марионетка в постели. Шлюха – тем более.
– О-оо! Ты ошибся, дракон, – с ненавистью говорю я, – нас к роли бесправных шлюх долго готовили. Я все уроки выучила до конца.
– О чем ты толкуешь?
Меня резко вздергивают наверх, сажая на стол, и Грегор вклинивается между моих разведеных ног. Упирается ладонями в столешницу по обе стороны от бедер. Наклоняется, и его лицо оказывается опасно близко от моего. По-прежнему ждет ответа.
И меня прорывает. Я начинаю перечислять то, что знаю о ролиархэ в этом мире. Рабыни для утех, абсолютно бесправные. Инкубаторы, рожающие детей, и отдающие их потом законным женам драконицам. Без права видеть, как они растут. Без права обнимать и целовать собственных детей.
С каждым новым словом мой голос все больше звенит от ярости, и я, наконец умолкаю, тяжело дыша.
Грегор смотрит на меня нечитаемым взглядом – минуту, две, три. И я при всем желании не могу понять, какое впечатление произвел на него мой рассказ.
Наконец, он прерывает молчание и буквально цедит сквозь зубы:
– Кто вбил в твою голову всю эту хрень?
– Марея, – с мстительным удовольствием говорю я.
Грегор с чувством ругается.
– Мерзкая тварь, – рычит он, отталкиваясь ладонями от стола и отходя от меня. Отворачивается, вижу, как напряжена его спина, вновь чувствую силу, стегающую пространство яростными плетями.
Я хватаю ртом воздух, не понимая, что происходит.






