ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я – строгая заведующая хирургическим отделением, которая после предательства мужа три года не подпускала к себе ни одного мужчину. ... Пока ко мне не попал капитан Николаев, позывной Лис. Сорокадвухлетний спецназовец, огромный, грубый и крайне опасный. Тяжелораненый пациент, которого я вытащила с того света. С первого дня он нарушал все правила: смотрел на меня так, будто я уже его, называл «Пышка» и медленно, но уверенно ломал мою защиту. Он не принимает отказов. Он видит во мне то, что я сама в себе ненавидела. И именно это во мне ему нравится больше всего. Запретная связь с пациентом. Запретная и не менее опасная. Но можно ли влюбиться в мужчину, для которого война – это вся жизнь?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Доктор Пышка для Героя

Ольга Дашкова

Я – строгая заведующая хирургическим отделением, которая после предательства мужа три

года не подпускала к себе ни одного мужчину.

Пока ко мне не попал капитан Николаев, позывной Лис.

Сорокадвухлетний спецназовец, огромный, грубый и крайне опасный.

Тяжелораненый пациент, которого я вытащила с того света.

С первого дня он нарушал все правила: смотрел на меня так, будто я уже его, называл

«Пышка» и медленно, но уверенно ломал мою защиту.

Он не принимает отказов. Он видит во мне то, что я сама в себе ненавидела. И именно это

во мне ему нравится больше всего.

Запретная связь с пациентом. Запретная и не менее опасная.

Но можно ли влюбиться в мужчину, для которого война – это вся жизнь?

Глава 1

Глава 1

Ночь в военном госпитале всегда пахнет по-особенному.

Это невозможно описать тому, кто не провел в этих стенах сотни ночей подряд. Смесь хлорки и

антисептика, горький запах кофе из автомата в конце коридора. Немного металла, чуть-чуть

страха, который пропитал стены так же глубоко, как и надежда.

Несколько лет этот запах был моим домом, моим якорем, моим спасением. Когда все остальное

рухнуло – работа держала. Только она.

Я стояла у окна ординаторской и смотрела на темный двор. В руках уже остывший стаканчик с

третьей за ночь порцией эспрессо, который я так и не допила. Часы показывали половину

третьего. Где-то за окном мигал одинокий фонарь.

Июньская ночь была теплой, душной, пахла липой и асфальтом, и этот запах казался чужим,

неуместным рядом с больничным.

Я думала ни о чем. Точнее, о том, что думать ни о чем – это и есть самое честное, чего я

достигла за последние три года. Пустота внутри, которую я сначала так боялась, теперь была

почти уютной и привычной.

– Маслова, в приемное! Тяжелый, – раздался в коридоре голос дежурного реаниматолога Сомова.

– Осколочное, множественное. Потерял много крови. Уже везут.

Стаканчик опустился на подоконник. Я не побежала, я не бегаю в коридорах. Но шаг стал

другим: твердым, быстрым, без лишних движений. Внутри включилось то, что включается всегда:

точная собранность, от которой я когда-то по молодости пугалась сама.

Теперь знаю: это и есть хирург. Тот момент, когда ты перестаешь быть собой и становишься

только инструментом между жизнью и смертью.

Приемный покой ослепил белым светом. Каталку вкатили в тот самый момент, когда я надевала

перчатки.

Первое, что я увидела – размер. Он занимал почти всю каталку. Огромный, даже лежа без

сознания, будто не помещался в это пространство, рассчитанное на обычных людей.

Широкие плечи, разорванный камуфляж, из-под которого сочилась кровь. Мощная грудная клетка

поднималась с трудом, дыхание частое, поверхностное. Темные волосы, слипшиеся от пота, руки

в шрамах, в татуировках, большие.

Лицо… жесткое.