ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роман «Елтышевы», знаковый для нулевых годов, надолго задал литературе особую тему «обычной российской семьи». Кто они? Они – «народ»? Насколько мы – Елтышевы? Что кроется в нашем характере, если надежды почти всегда оборачиваются крахом, радость – привычкой, природа – врагом, сила – вседозволенностью? Что эти и другие елтышевы сделали (или не сделали) для себя и страны двадцать лет назад? Новое издание дополнено ретроспективой рецензий и современным взглядом на роман критика Константина Мильчина.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– У меня тетка… У нее можно попробовать. Но она убьет. – Кого это убьет? – показно насторожился Елтышев. – Ну, меня. Что я здесь… – И правильно. Пить надо меньше. А оплату услуг медвытрезвителя еще никто не отменял. Э? – Пахомин обернулся к курящему возле обезьянника сержанту. – Серег, свози уважаемого. Далёко тетка-то живет? – Да нет, не очень. За автовокзалом там… – И ладушки. Найдешь сто пятьдесят рублей – возвращаем вещи, и гуляй-отдыхай. Сержант вывел парня. На улице завелся уазик. Пахомин изможденно отвалился на спинку стула, прикрыл глаза. – О-ох-х… – Как оно? – зная ответ, из приличия спросил Елтышев. – Да хреново. Одна нищета опять… Спать хочу… Еще этого мутанта ждать. Елтышев покивал. – Давай дежурство пока приму. – Дава-ай. Спустились в подвал, где в основном и размещался вытрезвитель, заглянули в камеры-палаты, в туалет, раздевалку. Всё было в порядке. Поднялись обратно в дежурное помещение. Елтышев расписался в журнале. – Что, накатим трофейной? – слегка повеселев, предложил Пахомин; выдвинул ящик стола. – «Московская» есть, «Колесо фортуны», «Земская». Э, какую? – Без разницы… «Колесо». Старлей достал бутылку, покрутил оценивающе. – Да вроде нормал. И мужик приличный, с портфелем. Какой-то юбилей, говорит, отмечали, переборщил. – Наливай. Алкоголем Николай Михайлович не увлекался, в запои не уходил, но выпить граммов двести всегда был не против. Водка действовала на него благотворно – не одуряла, а словно что-то смывала внутри, какой-то ядовитый налет. У Пахомина оказалась и закуска – запечатанная нарезка лосося, круг копченой колбасы, беляши в целлофановом пакетике, шоколад… Всё это имели при себе попавшие в вытрезвитель за минувшие сутки. – Ну, за удачу. – М-да, удача не помешает. Чокнулись пластиковыми стаканчиками… Без нескольких минут пять появились двое сержантов и врачиха, полная, угрюмая бабенция с мужским лицом – те, с кем предстояло Елтышеву отработать предстоящие сутки. В начале шестого вернулся с деньгами паренек, получил вещи, квитанцию и был отпущен. – Ну, всё, – выдохнул Пахомин, сложив бутылки и еду в сумку. – Счастливо! Николай Михайлович уселся за стол, огляделся, привыкая к помещению, стулу, обстановке. Дежурка невелика, сумрачна, и несколько ламп не могут наполнить ее светом, жизнью… Стены шершавые, окрашенные в бледно-зеленый цвет; два окна, зарешеченные, заросшие пылью, кажутся черными провалами. Вдоль стен – скамейки без спинок, слева от входа – узкий обезьянник для буйных задержанных; стол стоит напротив входа, и почти за спиной Николая Михайловича – лестница. Скоро по ней поволокут пьяных, и снизу будут лететь крики, рычание блюющих и матерящихся алкашей. «Ох, как всё надоело», – поморщился Елтышев.