ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сафина Боцарис: След в ее жизни - анонимное интервью, которое она была вынуждена опубликовать по настоянию отца Алана. Ради его спокойного будущего она сделала шаг, о котором не может отрицать: запечатлела судьбу незнакомца, даже не зная, к каким последствиям это приведет. ... Алан Руставели: Пробираясь по следу, ведущему к мести, Алан приезжает в Россию, чтобы отомстить за смерть отца, убитого из-за того самого анонимного интервью. Он рос без родного отца, но мечтал узнать его историю. И теперь, когда перед ним стоят три девушки, одна из которых - газета, которую он ищет, Алан сталкивается с неожиданным выбором. Стоит ли ему продолжать охоту за местью или отпустить ненависть ради любви и понимания того, что скрывается под масками?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Кирпич за кирпичом, ночь за ночью дежурств, слезу за слезой уставших глаз. К тому времени, как мне стукнуло десять, клиника стала легендой города. А мой брат Давид – её будущим.

Его отправили учиться за Границу. Я стояла у окна, когда машина увозила его в аэропорт, и думала: он вернётся героем. Десять лет спустя мой брат вернулся – в белом халате, с дипломом и холодом в глазах, который я тогда не поняла. Холодом человека, который уже видел слишком много.

А потом исчез отец.

Не уехал. Не задержался на работе. Исчез – как будто земля разверзлась под его ногами и проглотила без остатка. Три дня мы звонили, искали, молились.На четвёртый – звонок из лесничества.

Подвешенное состояние, – сказал мужчина на другом конце провода. Слова, которые убили тогда каждого из нас.

Я не поверила.

Не тогда.

Не потом.

Не сейчас.

Мать сломалась тише всех. Без криков. Без слёз. Просто легла в постель и перестала вставать. Через месяц её увезли в психиатрическую больницу. Полгода она не узнавала собственного отражения в зеркале. Я навещала её каждую неделю. Держала за руку. Говорила с ней, но она не отвечала. Но в её глазах, мёртвых и пустых, иногда мелькала искра. Надежда. Или безумие. Я до сих пор не знаю разницы.

Мне было восемнадцать, когда я поступила на два факультета сразу: журналистика и юриспруденция. Ускоренная программа. Люди спрашивали:«Зачем так мучить себя?».

Я не отвечала. Они не понимали: я не мучила себя. Я ковала оружие.

Первый год был адом. Изучение лекций до рассвета, кофе вместо сна. Но на втором курсе началась практика – и всё изменилось.

Я вышла на тех, кто был на месте преступления в тот день. Фотографы-любители, которые запечатлели то, что полиция«не заметила». Шесть тел. Шесть«самоубийств». Шесть семей, разрушенных одним и тем же почерком.

В морге, среди запаха формалина и тишины, я увидела правду.

У всех – гематомы на животе и груди. Следы ударов. Следы пыток. Но в официальных заключениях – ни слова.

Только:«повешение, признаки борьбы отсутствуют».

А ещё – ножевые раны. Не на горле. Не на сердце. На пятках одного. На кистях другого. На грудной клетке моего отца – глубокий, точный удар под рёбра. Туда, где больно, но не смертельно. Где человек чувствует, как умирает.

Это был не суицид. Это был целый ритуал.

Банда Белуджи оставляла метки на телах свидетелей. Не для нас. Для тех, кто останется в живых. Сообщение:«Мы можем добраться до любого. Даже после смерти».

В тот день я поклялась: я найду их всех, и отомщу.

Александр Акулов – прокурор, сосед, старше меня на семь лет – стал моим союзником.

Он знал, что я не отпущу это. Знал, как я крадусь в архивы ночью, как подделываю подписи, чтобы получить доступ к закрытым делам, как ворую снимки из морга, пряча их под одеждой, чувствуя холод плёнки на голой коже.