Он гордился их преданностью и жалел лишь о том, что его отец не видит их жертву.
Ксеркс многому научился, и в частности узнал, что флот – это нечто гораздо большее, чем средство для перевозки людей и лошадей. Флот мог сражаться, как стая рыб, нападая, нанося удар и отступая.
Греки применили тактику и стратегию, которых он никогда прежде не видел. Ни один из его капитанов не сделал ничего подобного. С помощью флагов греки обменивались сигналами, почти как на поле битвы, вызывая корабли или отправляя их куда-то далеко. Ксеркс резко взмахнул рукой, рассекая воздух. Разум цеплялся за мелочи, копался в деталях, снова и снова переживая унижение. Царь громко застонал. Нет, ему не сравниться с отцом. И уснуть в эту ночь уже не удастся. Покой не для него.
Несомненно, греки гребли и сражались до полного изнеможения. Трудно сказать, было ли им так же тяжело, как и его капитанам. Когда они объединились, образовав трезубец, сражение превратилось в избиение. Буквально у него на глазах враг совершенствовался и обретал уверенность, разделывая его флот, как рыбак рыбу. Милостью Ахурамазды за ним остался долг мести.
«Это еще не конец», – сказал себе Ксеркс, хотя его уже глодало отчаяние.
Если на рассвете в пролив войдет вторая часть его флота, греки могут сдаться. Обсуждая это с Мардонием, он представлял, как позволит себе проявить к ним милосердие. Возможно, поэтому они так упорно отвергали ошейник. Когда собака кусает руку, которая держит ее за шею, трудно не подавить ее сопротивление с такой силой и яростью, что она либо умрет, либо подчинится. Ксеркс ощущал в себе эту потребность, картины мести разворачивались в его воображении, как щупальца. Он сожжет греческие корабли вместе с командами. Как только они сдадутся. Он сделает это, чтобы преподать урок тем, кто наблюдает за происходящим с холмов и песчаных отмелей Саламина. Царь видел их через пролив, они весь день махали руками, поддерживая и подгоняя своих. Непростительное поведение, недостойное проявление чувств. Он подумал о том, чтобы наказать женщин, и, к своему удивлению, ощутил возбуждение. Впрочем, оно исчезло так же быстро, как и появилось, оставив холод и онемение.
Словно ребенка, объевшегося меда, Ксеркса тошнило от сладости. Лишь представляя, как сокрушит врагов, он испытывал пьянящее чувство восторга, и образы, возникавшие в его воображении, были такими яркими, что затмевали реальный мир.
Царь придержал сладкий бег мыслей, хотя сделать это было так же нелегко, как стреножить дикую лошадь, и нахмурился. В лунном свете по песку вышагивал Мардоний, которого сопровождали два царских стража и глашатай. Приблизившись, небольшая группа пала ниц и распласталась на земле, словно разом сраженная насмерть.






