Макова его была теперь велика и смята.
Он уже догадывался, в какое уродище обратился.
По щеке отекала вода.
Он услышал, как треснула и тихо посыпалась кровавая корка, скрывавшая его глаз.
Под мягкими движениями, стирающими зачерствелую грязь, затрепетали, оживая, ресницы.
– Нэ хитай. Очна дупля ти е била скроз црна. Мислио сам да нэмаш око. Мислио сам да нэмаш ниедно око. Али изглэда да сам се преварио. Сад … (Не спеши. Глазница была совсем чёрной. Думал, у тебя нет глаза. Думал, нет ни одного глаза. Кажется, я был не прав. Сейчас… – срб.)
Тот, кто ухаживал за ним, сдерживал дыхание и очень старался.
– Покушай (Попробуй. – срб.), – попросил он.
Не дыша, помогая себе натугою лба, попытался открыть глаз.
– Сачекай (Подожди. – срб.), – попросили его.
Глазницу снова протёрли, но уже не ветошью, а двумя, затем, уверенно давя, уже тремя пальцами. Затем, очень бережно, краем ладони.
– Ёш едном? (Ещё раз? – срб.)
Лицо отца пропылилось настолько, что его было не отмыть никаким кипятком. Пыль вкипела в кожу так, что всякая малая морщинка на отцовском лице была приметна. Он был будто бы покрыт нестираемой паутиной.
Борода отца была серой, цветом в шкуру волка, но жёстче на ощупь.
На вид отец всегда казался старше, чем на самом деле. Зато он не менялся, проживая лето за летом будто в одних годах.
Белокожая, с прямым лицом мать не имела ни одной морщинки. Мнилось, что она совсем юна: настолько, что и не могла б оказаться матерью своих чад.
Натруженные её пальцы тоже оставались белы.
Когда, собрав пальцы в щепоть, она солила пищу, пальцы её раскрывались, как цветок. Казалось, что цветок тот – солёный.
Зрачки у матери, когда ей случалось сердиться, сужались до кошачьей остроты. У отца же в бешенстве зрачки – расползались, становясь, как у зверя, чёрными.
Кожа на скулах натягивалась, морщины заострялись. Отец задирал голову, будто задыхаясь. Показывался такой огромный кадык, как если бы отец заглотил рака. Серая борода дыбилась.
Мать страшилась отцовского гнева – хотя не пугалась ни грома, ни змей, ни ночного броженья неотпетых мёртвых на другой стороне их реки.
Когда отец гневался, мать обретала дар исчезать.
В дни обычные – отец и мать не разговаривали. Они будто не знали языка друг друга.
А он знал язык и отца, и матери.
…наконец, он открыл совсем малую, с конский волос, щёлочку глаза.
Его будто бы поцеловали в самое сердце.
Сквозь полутьму, наискосок, струился полный пыли солнечный луч.
Он смотрел и смотрел: словно пил воду.
В луче ниспадали и тут же, как тронутые незримым теченьем, возносились вверх пылинки. Невозможно было наглядеться.
…успокоившись, повёл зрачком в сторону от света, где ничего ещё не было различимым.
Тьма вокруг была столь же густа, как внутри него.
Его спугнул тихий смех, раздававшийся где-то рядом.






