ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Жизнь была прекрасна и упоительна! И полна любви. Бабушка Льва спешно возвращается из Франции в Россию, обрывает все связи с родными и никогда не упоминает о муже. Семья Киры прячет фотографии ее тети от посторонних глаз, а Надежда не рассказывает об отце-священнике даже детям. За всем этим – раскулачивание, ссылки, дело врачей и, как ни странно, любовь, что оказывается страшнее войны и смерти. Роман становится больше, чем семейной сагой, поскольку охватывает историю сразу нескольких семей, объединенных узами брака, изменами и трагедиями XX века. ... Ольга Чеснокова, ответственный редактор: Научное понятие «эффект Ребиндера», согласно которому под воздействием среды меняется прочность тела и стальную пластину может сломать одна капля олова, в романе приобретает философское значение. Среда постоянно испытывает героев на прочность: раскулачивание, репрессии, дело врачей, Чернобыльская катастрофа, развал Советского Союза. События выстраиваются в полномасштабную картину XX века, историю которого показывают глазами нескольких поколений семей. Но герои оказываются крепче стали из эксперимента: они ищут себя и свою любовь, строят семьи и карьеры даже в самые мрачные времена. Три факта: 1. Каждая глава названа строчкой из произведений А. Пушкина. 2. Любовь и драма переплетают истории семей. 3. При создании обложки использована репродукция картины белорусского художника Мая Данцига.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вечная канитель и неудобство!

Все, все было стыдно, неудобно, неловко – пуговицы лифчика, выпирающие на спине из-под любой одежды, длинные зимние рейтузы, пояс с резинками. И этот вечный страх, что чулок расстегнется и начнет сползать на глазах у мальчишек! Хорошо, если другие девочки оказывались рядом и могли загородить спинами. А какое мучение каждый месяц с поисками ваты, с ужасом оттого, что протечет на платье. И еще ужаснее – насмешливый взгляд учителя физкультуры, когда приходилось в эти дни отпрашиваться с урока.

Но Кира, казалось, живет в другом, прекрасном мире, без малейших проблем и неудобств. И платье у нее было другое – не купленное в «Детском мире», а сшитое на заказ, французское. И блузки были французские, и прическа. Не то чтобы они умели отличать, например, от немецких или английских, просто в Кирином доме все было французское.

После возвращения из эвакуации Олины родители получили совсем небольшую комнату в доме барачного типа с длинным темным коридором и без ванной, только кран с холодной водой на общей кухне. Где там было каждый день менять блузки, когда мылись в лучшем случае один раз в неделю – ездили с мамой на трамвае в районную баню. В комнате даже не хватало места для второй кровати, и Оля до семнадцати лет спала на раскладушке. А после рождения брата и уроки стало негде готовить, потому что этот пискун не засыпал при свете.

К счастью, Таня жила в большой прекрасной комнате с тремя окнами и множеством замечательных удобных вещей. Кроме широкого обеденного стола, где девочки свободно раскладывали учебники и тетради, там помещались еще тумбочки, кровать, уютная кушетка, резной буфет, две этажерки с книгами и даже швейная машинка «зингер» с отдельным столиком и полочкой для рукоделья. Главное, никто не мешал, и они никому не мешали, потому что Танина мама заведовала неврологическим отделением и часто оставалась ночевать в больнице, а старшая сестра Люся занималась в институтской библиотеке. Конечно, у Тани тоже были соседи, но в основном одинокие старики и старухи, почти незаметные и неслышные в огромной, с высокими гулкими потолками, квартире. Оля долгое время даже считала, что лучшего жилья, чем Танина комната, просто не существует. Пока не попала в дом к Кире.

Нет, это было очень хорошее время. И как хорошо им жилось вдвоем! Читали, делали уроки, болтали, жарили картошку. Иногда к вечеру появлялась Люся со своим женихом Зямкой, становилось весело, но все-таки равновесие нарушалось, потому что сестра и Зямка вечно спорили и обсуждали малопонятные темы или вдруг принимались целоваться. Тогда приходилось, деликатно отводя глаза, сматывать на улицу и мерзнуть в подъезде до Зямкиного ухода.