Чего только у них нет: и спелый инжир с пурпурной мякотью, и желтые, словно топазы, дыни, пахнущие мускусом, и померанец, и плоды джамбозы, и гроздья белого винограда, и круглые золотисто-красные апельсины, и овальные золотисто-зеленые лимоны…
Однажды видела я на улице слона. Хобот его был выкрашен киноварью и куркумой, а на ушах красовалась сеточка из малинового шелкового шнура. Остановился он у одного из лотков и принялся поедать апельсины, а торговец лишь рассмеялся.
Вряд ли можешь ты представить, насколько они там чудные. Пребывая в благостном расположении духа, идут к продавцам птиц и покупают пичугу в клетке, а затем выпускают на волю – и душа их радуется еще более. Когда печальны – бичуют себя плеткой с шипами, дабы грусть не уменьшилась.
Как-то вечером встретила я чернокожих, несущих по базару тяжелый паланкин из позолоченного бамбука с ярко-красными шестами, украшенными медными фигурками павлинов. На окошках висели муслиновые занавеси, вышитые крылышками жуков и осыпанные жемчужным песком. Когда проносили паланкин мимо, выглянула из него белолицая черкешенка. Одарила она меня улыбкой, и я последовала за носильщиками. Те ускорили шаг, нахмурились, однако я их гримасам значения не придала – уж больно стало любопытно.
Наконец остановились они у квадратного белого дома без единого окна. Одна лишь дверь – словно в склепе. Опустив паланкин на землю, трижды постучали медным молотком, и в окошко выглянул армянин в кафтане из зеленой кожи. Увидев черных носильщиков, отпер он запоры, расстелил по земле ковер, и женщина вышла из паланкина. У входа в дом обернулась и снова подарила мне улыбку. Никогда не видела более белокожего лица!
Когда взошла луна, вернулась я обратно на то же место и принялась искать белый дом, однако исчез он без следа, и тут смекнула я, что это была за женщина и отчего она мне улыбалась.
Ах, как жаль, что не пошел ты со мной… В праздник новолуния вышел из дворца молодой Император и отправился в мечеть помолиться. Волосы и борода его выкрашены были краской из лепестков роз, щеки напудрены тончайшей золотой пылью, а ладони и подошвы ступней – желтой пыльцою шафрана.
На рассвете покинул он дворец в серебряной мантии, на закате же вернулся в мантии золотой. Люди при виде его падали на колени и прятали лица, однако я их примеру не последовала – встала у лотка с финиками и принялась ждать. Заметив меня, изогнул Император накрашенные брови и остановился. Я стояла неподвижно и поклона ему не отвесила. Народ дивился моей дерзости; многие советовали мне бежать из города, но не вняла я советам. Отправилась после к ремесленникам, продающим фигурки божков чужеземных; здесь подобные искусства презирают.






