Тогда к нам в дверь постучались Ник и Джейк, они выволокли меня из дома, посадили в машину и привезли к полицейскому участку, но мне было слишком страшно, я не смогла. А что, если Айрис меня достанет и отомстит? Что, если переключится на моих подруг? Парни сказали, что ходили к директору, но без официальных жалоб у него якобы связаны руки. Представляете уровень безразличия?
Невесело хмыкнув, она потирает ладони.
— Я начала умолять маму перевести меня в другую школу, обещала, что все наладится, так и произошло. Я жалею лишь о том, что не рассказала обо всем сразу, по сути, помалкивая, я стала соучастницей дальнейших действий Айрис, стала кирпичиком в башне ее ощущения власти и вседозволенности.
Я спрашиваю Селесту о панических атаках, бессоннице, о том, как ее жизнь изменилась и как подорвалось доверие именно к девушкам.
— Раньше мне казалось, что жестокие монстры живут исключительно в мужчинах, но теперь знаю — у чудовищ нет пола.
Закончив интервью с Селестой, я чувствую лишь злость и опустошение, а вот она наоборот — будто скинула оковы, расслабилась и перестала напоминать сжатую пружину.
— Ты даже не представляешь, как много делаешь для таких как я, — тихо признается Селеста, коснувшись моего плеча. — Надеюсь, у тебя получится достучаться до общественности.
Оливер вызывается отвезти Селесту домой, на прощание она крепко обнимает Ника, в ее глазах нет обиды, и это успокаивает.
— Спасибо, что привез ее, — выдыхаю я, смотря вслед машине. — Я писала ей десятки сообщений, но она не отвечала. Как тебе удалось?
Обняв со спины, Ник опускает подбородок на мое плечо.
— Просто сказал правду, что ее история может помочь остановить жестокость в «Мемфисе» и уберечь других.
— Убери руки от моей сестры, — стонет Мейсон, но это заставляет Ника еще крепче сжать меня в объятиях.
— Я извиняюсь, голубки. — Остановившись перед нами, Джейк разводит ладонями. — Микаэле еще долго мерзнуть и ждать, когда у нее возьмут интервью?
— Элфорд! — топнув, нервно окликает его Микки. — Я не мерзну, мне жарко, потому что ты надел на меня уже две куртки. Боже.
Микки настроена решительно. Я восхищаюсь тем, как она смело садится перед камерой, с вызовом смотрит в объектив и, не стесняясь, рассказывает все. О влюбленности в Оливера, о конфликте с Констанс и ревности Пайпер. Об обидном прозвище «Тряпка», данным ей девочками из-за работы ее мамы, и об ужасной вечеринке-сюрпризе. О каждой подножке, об иерархии «Мемфиса» и страхе остальных перед ПАКТ. Микки заканчивает свою историю со слезами на щеках, но при этом улыбается и вздыхает так глубоко и свободно, словно выбралась из темной комнаты, в которой сидела много лет.
Все это время я изредка наблюдаю за Мейсоном, как на его лице отражается сначала недоверие, а потом осознание и ужас от услышанного.






