Это была очень изящная работа - изящные золотые серьги-кольца, лицевая поверхность
украшена бриллиантами, красиво сверкавшими в свете лампы.
Юля подняла на меня взгляд и фыркнула - коротко, язвительно.
Вот это серьги! - протянула она, и в ее голосе не было ни капли восхищения, только
зависть.
Она приблизила сережки к своему лицу и зацокала языком.
А ведь это не фианиты, Жуль. Фианиты сверкают иначе. Это брюлики! - она посмотрела на
меня так, словно я должна ей признаться во всем - немедленно! - За какие, интересно, заслуги такие подарочки дают? Научи меня, что ли? А то я сколько ни стараюсь, мой потолок - это поесть в ресторане, сьездить на отдых, недалеко от родных мест, и так, кое-что из шмоток... Мелочь одна, словом! А ты... кажется, крупную рыбу подсекло. Колись, давай, скромница... Как с девственностью рассталась, так и давать начала, весьма выгодно, да?
Меня бросило в жар.
То ли стыда, то ли от гнева, от ощущения, что мое самое сокровенное, самое запутанное и
постыдное чувство выставили на показ.
Выставили и высмеяли.
Ничего особенного. Просто... - я попыталась отобрать коробку, но она отдернула руку.Ой, да брось! - ее голос стал резким, насмешливым. - За такие подарочки надо не
«просто» стараться... За такие надо очень, ОЧЕНЬ хорошо сосать.
Слова Юли прозвучали громко и цинично, что, казалось, оставили след на мне - грязный и
липкий.
Я смотрела на нее - на свою лучшую подругу, с которой делила все с четырнадцати лет, - и
не узнавала ее.
B ее глазах читалось не шутливое подтрунивание, а колкая, почти злая оценка и зависть.
Такая сильная, что у подруги аж рот перекосило и верхняя губа дернулась.
Мне стало неприятно, глубоко, физически неприятно.
В горле встал ком.
Верни серьги, пожалуйста, Юль, - попросила я.
Она крепко сжала коробочку в кулаке, а потом швырнула ее на мою кровать и вышла, громко
хлопнув дверью.
Впервые за все время нашей дружбы между нами случилась ссора.
С этого дня что-то в Юле сломалось.
Вернее, проявилось - то, что дремало где-то глубоко и теперь вырвалось наружу.
Она как будто начала за мной следить.
Ее взгляд стал пристальным, колючим, оценивающим.
Она замечала каждый новый подарок, каждый букет. Теперь она как будто даже принхивалась
ко мне, пытаясь уловить след незнакомого мужчины в моей жизни.
Кто такой этот твой загадочный «И.»? - приставала она, и в ее голосе сквозила уже не
шутливая досада, а настоящая, зрелая ревность. - Хоть познакомь! Неужели я тебе не подруга?
Надеюсь, у него есть друг... не менее состоятельный. Мне тоже ведь хочется красиво жить!
Мне хотелось крикнуть:
- Ох, ты с ним знакома! Ты сама привела меня к нему в дом той роковой ночью!
Но я ничего не сказала, лишь стиснула зубы. Я не хотела раскрывать его тайну. Не хотела,
чтобы имя Имрана и наше хрупкое общение стали предметом ее обсуждений и оценок.






