Да и контент для подписчиков сам себя не сделает, – пошутил я.
– Понятно все с вами. А на работе как дела? – продолжала расспрашивать мама.
– Все нормально, – коротко ответил я, не желая грузить ее подробностями.
– Папа сегодня пришел очень довольный и ничего не говорит, – поделилась мама.
Хотелось сказать: «Так ясно, почему не говорит. Продавил свою волю в очередной раз и рад стараться». Но я промолчал, не желая раздувать вечный конфликт отцов и детей.
– Значит, у него тоже все нормально, – подвел итог я. – Ладно, мамуль, я за рулем. Спокойной ночи вам! Обнимаю!
В целом, хоть у меня довольно строгий отец, но он никогда не делал ничего мне во вред. Да, он может быть жестким и своевольным, но если абстрагироваться и взглянуть на самого себя со стороны, то я абсолютно такой же. Как говорится, от осинки не родятся апельсинки.
Наши отношения с отцом всегда умело нейтрализовала мама. Мне всегда казалось, что в ней хватит любви и тепла еще на сотню детей, но все эти чувства она дарила мне. Я рос единственным ребенком в семье. Наследником своего влиятельного отца.
В следующие дни на работе, сам того не желая, я начал приглядываться к девушке. Тоненькая скромная девчонка с зелеными глазами как у хитрой лисы. С удовольствием я отметил, что в ней нет той наглости и вульгарности, какую я привык видеть в своих подружках. Какая-то утонченная, совершенно другая красота.
Хрупкая высокая брюнетка с пышной копной непослушных волос. Высокие скулы, губки бантиком, как будто она их надула, слегка обижаясь на что-то. Иногда у нее проскальзывал томный задумчивый взгляд. Она сразу подкупила меня тем, что понимала мои шутки, и в эти моменты ее лицо озаряла красивая открытая улыбка, а глаза становились совершенно лисьими.
Иногда она была живой и непосредственной, но в основном держалась очень холодно и отстраненно. Да и не мудрено, если с первого дня я выкатил ей целый свод правил. Девчонка старательно сохраняла дистанцию и все равно, не смотря на мои просьбы, называла меня Филиппом Сергеевичем, хотя мне всего 27.
У меня не получалось злиться или ругать ее, даже когда она ошибалась и делала что-то не так, как мне хотелось. Приходилось брать себя в руки, включать серьезную мину и спокойным тоном объяснять ей, что не так. В эти моменты она заметно расстраивалась, но прятала свои эмоции за ледяной стеной. От этого я ненавидел себя еще больше и не придумывал ничего лучше, чем уйти к себе в кабинет и не выходить оттуда как можно дольше, чтобы ее не трогать.
Правда, за полчаса совесть успевала меня окончательно измучить, и я находил повод, чтобы выйти из кабинета и проверить как там она. Глаза отводит, на вопросы отвечает односложно.






