Через несколько минут он спустился, за ним поспешно семенила моя мать, едва не наступая ему на пятки. Такой она и осталась в моей памяти: ее потрескавшиеся руки, торопливо завязывающие передник, чтобы скрыть грязные пятна на платье; пряди седых волос, выбивающиеся из прически и неряшливо свисающие сосульками до плеч… Даже я понимала, что рядом с сидевшей в карете дамой она выглядела оборванкой и грязнулей.
Мать, заламывая руки, стала извиняться за причиненное мной беспокойство.
Дама оборвала ее нетерпеливым жестом: «Как вы можете оставлять ребенка на улице! Ее могли задавить! Вас надо посадить в тюрьму за такое обращение с малюткой! Сейчас я позову полисмена!»
Но, как я понимаю, леди Вульфберн вовсе не собиралась осуществить свою угрозу. Она была замужем уже пять лет, но детей не было, и она горела страстным желанием иметь ребенка, похожего на нее, который был бы отражением ее златокудрого обаяния. Конечно, у нее была Генриетта, дочь мужа от первого брака. Глуповатая нерасторопная Генриетта, не питавшая ни к кому привязанности и не
вызывавшая нежных чувств ни в ком, кроме отца. И меньше всего она любила красавицу-мачеху, которая оттеснила ее на задний план в сердце папа.
Леди Вульфберн понадобилось всего несколько минут, чтобы убедить мою мать в том, что она сможет лучше заботиться обо мне и обеспечит мне несравненно более комфортабельную жизнь, что было сущей правдой. Возможно, помогло несколько монет, перешедших из ридикюля дамы в руки моей матери, чтобы сгладить горечь утраты. Если даже и так, то я об этом не знала и благодарна, что леди Вульфберн оказалась достаточно деликатной и пощадила мои чувства.
Быстрее, чем можно выбрать на рынке овощи или кусок хорошей говядины, я была передана на попечительство ее Высочеству, посажена в карету и увезена из родного дома в новую жизнь. Я даже не оглянулась на оставшуюся на тротуаре мать, не помахала ей рукой.
Также не помню, чтобы я очень страдала или просто скучала, меня только иногда преследовали угрызения совести, ведь я совсем забыла про верную подружку Мег, оставила
ее в грязи на улице, предоставила ее той горькой судьбе, которая могла бы стать моей. Стыд за предательство долго не давал мне покоя, я даже не могла играть с красивыми фарфоровыми куклами, которые мне дарили; я сажала их на полку, где они хранились, словно экспонаты ценной коллекции, а играла другими игрушками.
Полгода я наслаждалась идиллией бесконечных лакомств и подарков, прекрасными муслиновыми платьями, отделанными тонким кружевом, собственной комнатой, оклеенной красивыми обоями, постелью с занавесками в оборках, двумя детскими стульями с вышитыми подушечками. В промежутках между едой за общим столом можно было полакомиться шоколадом и пирожными с кремом.






