Однако Йоши был чем-то большим — он был учителем фехтования, и он обязан был придерживаться более строгих моральных правил.
Айтака был отомщен. Йоши повторял это себе бесконечное число раз, но не получал от этого удовлетворения. Кагасуке, распростертый на снегу, с горлом, открытым для удара, — вспоминать это не было приятно. Йоши взял кисточку и лист бумаги багрового цвета:
Странный пушистый зверь
Сидит глубоко внутри меня,
Отвернув морду
От смерти, которая скоро придет
И окутает меня тьмой.
Он вздрогнул, окончив последние строчки своего мрачного стихотворения. Отодвинул чернильный камень и вымыл кисточку. Этот бесплодный самоанализ продолжался слишком долго. Он собрался лечь спать, но ничего не получилось: сна не было. Он смотрел на неровное пламя свечи, и его мысли перешли к дяде Фумио, матери и Нами, особенно Нами. В течение многих таких же холодных одиноких ночей он думал об их последнем разговоре в Фукухаре. Часто, засыпая, он вспоминал, как она говорила: «Пора забыть ребенка и смотреть на меня как на женщину», и еще: «Может быть, как многие другие, я заведу себе любовника, чтобы мне не было скучно». Сегодня вечером Йоши представлял ее себе такой, какой она была во время празднования победы лучников в Императорском павильоне. Как хороши были ее губы, когда она послала ему воздушным поцелуй и слова: «Приходи повидаться, когда сможешь». Какие у нее блестящие глаза, какой изящный нос, мягкие очертания подбородка, красивые волосы. Йоши стремился к тому, что казалось недостижимым, и в этот момент понял то, что он должен был понять давно. Несмотря на брак с Чикарой, Нами отвечала ему любовью. Лежа одиноко в своей холодной постели, он понимал, что она открыла свои чувства, и он тяжело вздыхал, думая о том, как глуп он был, не поняв этого. Ему надо пойти к ней… Каковы бы ни были последствия,
он должен увидеть Нами и сказать, что любит ее. Жизнь фехтовальщика вдруг показалась пустой по сравнению с тем, какова была бы жизнь, если бы Нами принадлежала ему. Счастье постоянной любви, тепло и близость, которые она могла дать, — ради этого стоило жить, и ни честь, ни долг не могли этого заменить.
Он погасил лампу, повернулся на бок и натянул на себя одеяло. «Завтра, — сказал он себе, — я пойду к ней».
Он заснул, не зная, что в другой части Киото группа советников Тайра обсуждает одно дело, которое должно было изменить его жизнь.
Утром двадцатого дня ивы, росшие вдоль улицы Сузаку-Оджи клонились под тяжестью свежего снега. Над юго-западным кварталом зловеще кружили черные птицы: там много бедных и голодных погибли этой ночью от холода. По снегу ходили монахи, разыскивавшие тела погибших; они отмечали их каллиграфическим знаком «А», чтобы Амида Будда обратил на них внимание.






