Да, даже ему. Тем более ему. Язык себе раньше откусит. Ей плевать, что он извелся. Нет, ни на какой обмен она не согласна. Ее не интересуют
его
извращения. Их и так видать. Воспаление спортивного самолюбия – вот и всех делов. Так разрослось, что стало важнее близости и наслаждения. Каждый мужчина болен тем же самым.
Он бился об эту стенку еще месяц. Когда она наконец согласилась сказать ему, оба были измотаны, как гонщики, толкавшие в гору испортившийся автомобиль.
– Ты будешь смеяться, –
безнадежно повторяла она.
– Клянусь, нет, – говорил он.
– Всякий нормальный человек должен смеяться.
– Нет такой вещи, которую я бы не сделал для тебя.
– Я знаю, что буду жалеть потом.
– Муж и жена не могут ничего скрывать друг от друга.
– И ты тоже будешь жалеть.
– Ты ведь знаешь все мои позорные слабости.
– Только помни, что ты меня сам вынудил. Силой заставил.
– Я тебя так люблю, что мне ничего не может быть стыдно с тобой.
– Тогда принеси чайник.
– Какой? В том смысле, что у нас их два.
– Принеси зеленый.
– Пустой? Или с кипятком?
– С теплой водой.
Он забарабанил босыми подошвами вниз по лестнице. Чайник под напором струи, казалось, разбухал, как резиновый.
– Принес. Что теперь?
– Нет, я не могу.
– Умоляю!
– Я лягу на живот.
– А я тебя полью?
– С ума сошел. Подними мне рубашку. Поставь чайник туда.
– Он тяжелый.
Она молчала.
– Тебе не горячо?
Она лежала, уткнувшись лицом в согнутый локоть.
– И это все?
Она не отвечала. Он видел, что ее бьет дрожь. Чайник покачивался на зыбких полушариях. Он сдержал слово – не смеялся. Он целовал ее в шею, в плечи, в лопатки. Все испортил третий-лишний. У него, похоже, были свои представления о смешном. Похоже, самые примитивные. Вульгарный маскарадный зевака. Беда была в том, что от смеха он делался ни на что не годным.
– Вот видишь! Вот видишь!
Жена-2 плакала в его объятиях от обиды и разочарования. Она рыдала так, словно ее отвергли, оскорбили, надругались. Ошеломленный своей новой ролью чайник, выставив зеленый хоботок, глядел на них с пола.






