Он в раздражении отшвырнул обломки, нервным движением схватил свернутые в трубочку карты, скатившиеся со стола на пол от легкого крена судна, и, наконец, поднял на Розенну светлые глаза, сверкнувшие холодно, как лед под луной:
– Ты уверена?
– Верней не бывает: через семь месяцев госпожа де Турнемин произведет на свет ребенка, которому ты не отец.
Последние слова она произнесла с озлоблением, и Жиль понял, какие чувства обуревают старую женщину. Мало того, что супружеская неверность вызывала у нее отвращение, она еще тяжело переживала унижение своего мальчика - ведь она его вырастила и любила, как родного сына.
– Что будешь делать?
– спросила Розенна, и в ее голосе зазвучали слезы.
Облокотившись на стол, Жиль принялся осторожно тереть глаза, почувствовав вдруг, как они устали, а потом на мгновение прикрыл их ладонями. Снова наступила тишина, нарушаемая лишь плеском воды о борт корабля и легким поскрипыванием снастей.
– Не знаю, - сказал он и внезапно встал.
Сделал несколько шагов по каюте, заставленной шкафами с картами.
– И, честно
говоря, даже не представляю, что тут можно сделать.
– Другими словами, ты позволишь "этой" произвести на свет незаконнорожденного ублюдка? И дашь ему свое имя?
Жиля поразил свирепый тон кормилицы. Он посмотрел на нее с удивлением, словно видел впервые в жизни.
– Что за выражения? Сам-то я кто?
– Тут другое: господин де Турнемин не знал о твоем рождении. Ты дитя любви, а не супружеской измены. И отец твой, и мать были из порядочных бретонских семей. А в ее ребенке течет кровь сицилийского распутника. И ты не имеешь права давать ему имя, что завещал тебе, умирая, отец.
– А кто тебе сказал, что я собираюсь давать ему свое имя? За кого ты меня принимаешь, за глупца?
– Нет, за влюбленного, то есть за человека, способного на любые безумства.
Жиль остановился у окошка, повернувшись спиной к старухе, и стал наблюдать, как вскипает на гребне черной волны белая пена.
– За влюбленного, говоришь?
– вздохнул он наконец.
– Когда-то я, и правда, был влюблен. Я любил Жюдит больше всего на свете. Возможно, потому, что это было первое большое чувство. А теперь... Сам не знаю. Красота ее пробуждает во мне желание, это верно.., но не любовь.
– Короче говоря, теперь ты в своих чувствах не уверен, - подвела итог Розенна и спокойно добавила:
– А потерял ты уверенность после того, как увидел Мадалену...
На этот раз Турнемин обернулся и взглянул на кормилицу с любопытством. Когда она рядом, от нее ничего не скроешь... Нет на свете глаз зорче, чем глаза материнской любви.
– И это тебе известно?
– пробормотал он, несколько смутившись.
– Мне известно, как она тебя любит. Это же слепому ясно. А вот что ты к ней испытываешь, я не знала...
– Зато теперь знаешь.., но больше, прошу тебя, давай не будем об этом говорить.






