Во время войны у меня не было времени думать о семье, сейчас меня к этому вынудили...
Когда пришли в дом, к обеду, Черчилль кивнул на ящики, стоявшие в холле:
– Раз в две недели секретарь русского посольства привозит мне подарок от генералиссимуса - двенадцать бутылок отборного
грузинского коньяка... В сорок втором, когда я впервые прилетел в Москву, мы рассорились со Сталиным, я уехал в резиденцию, решив, что надо возвращаться на Остров, без помощи Рузвельта мы не сговоримся; Сталин позвонил мне вечером, пригласил в Семеновское, на свою <ближнюю дачу>: <Не будем говорить о делах, господин Черчилль, я хочу угостить вас скромным грузинским ужином>. Он хитрец, этот Сталин, он н а к а ч а л меня коньяком, я пустился в воспоминания, он говорил, что во мне пропадает дар великого писателя авантюрных романов, я сказал, что в нем пропадает талант виночерпия, коньяк поразителен, застолье великолепное; с тех пор, вот уже пять лет, даже после отставки, русский дипломат привозит мне два ящика коньяка; я как-то спросил: <Сколько это будет продолжаться?> Мне ответили: <Пока вы живы, сэр>. Я ждал, что будет после Фултона. Почему-то мне казалось, что <дядя Джо> прекратит свои поставки. Представьте себе мое удивление: когда я вернулся от вас, в холле стояло шесть ящиков, вполне можно открывать винную торговлю.
За обедом Даллес расхваливал коньяк Сталина, расспрашивал б у л ь д о г а о его впечатлениях, когда он оставался с русским диктатором один на один; Черчилль отвечал не сразу, тщательно выверяя фразы (стал ловить себя на мысли, что говорит так, будто в комнате есть кто-то еще, постоянно записывающий каждое его слово для истории; стыдно; нарушение норм островного демократизма) :
– К явлению по имени <Сталин> просто так относиться нельзя. Он объект для пристального изучения.
– Мы изучаем его довольно тщательно, в разных университетах различных тенденций и пристрастий...
– Я помню, - Черчилль мягко улыбнулся, - как в том же сорок втором мы закончили с ним очередной, как всегда, тяжелый разговор в Кремле; я вышел первым, прекрасный, летний солнечный день; кремлевский коридор был похож на декорацию в королевском театре: ярко-белый свет из громадных окон сменялся внезапной темнотой стенных проемов; один из моих стенографистов задержался в кабинете Сталина, вышел следом за ним; Сталин, между прочим, ходит крадучись, ступает неслышно, как тигр перед прыжком; все репортеры и фотокорреспонденты с операторами были оттеснены охраной, остался только один, самый известный в России, мистер Кармен, я легко запомнил его имя, потому что он передавал нашему кинопрокату свои пленки
из Испании во время войны... Кармен убирал свою аппаратуру и вдруг увидел Сталина, который шел, словно Ричард Третий, - свет, тень, свет, тень...






