… Брызги воды, как кислота. Я испуганно открываю глаза и чувствую, как в мою душу заползает мертвый желтый кусок страха.
Надо мной существо — оно в новогодней маске зайца. Существо брызгает на меня водой из металлической миски. У этого существа смятые с пузырями брюки и стоптанные туфли.
— Как дела, Машенька, — говорит человек голосом Роберта Робертовича. Пора просыпаться, а то я по тебе соскучился, девочка моя.
Я пытаюсь сделать подсечку и завалить мучителя на пол. Неудачно слаба, как кисельная медуза, выброшенная на солнце.
— Но-но! Не шали, Машенька. Я теперь все учел. Ты — моя!
— Роберт Робертович? Что происходит? Почему? Что вы хотите?
— Узнала, Маша, — стаскивает маску и я вижу напряженное суховатое лицо г-на Фишера. Глаза его глаза холодны и мертвы, как у акулы. — Не все сразу, красавица.
Отходит, берет стул и настольную лампу. Потом садится на расстоянии метров пяти, направляет свет лампы в мою сторону, говорит с торжеством:
— Я тобой буду любоваться, как на картину художников Эпохи Возрождения. Ты не против!
— Дай пить! — говорю с ненавистью.
— Пить? — мелко хихикает. — Странные люди. Просят пить, когда надо просить жизнь. Вот твоя подружка Таня тоже хотела пить. И пила водку, как воду.
До конца не верила, что вальяжный презентабельный господин Фишер может превратиться в мерзкого мерзавца, однако его последние слова… Это он! Он! Тот, кто преследовал меня всю жизнь! Именно этот страшный человек в стоптанных туфлях, жил рядом с нами, скрывая свою звериную каннибальскую сущность. Именно он кромсал и убивал молоденьких дурочек на черноморских пляжах. Именно он — сексуальный маньяк, выезжал на трассу под видом таксиста…
с одной только целью…
— Я тебя убью, — говорю. — Я убью тебя, сука! — повторяю. — Тебе не жить, тварь, — утверждаю. — Ты труп, — верю.
— Как страшно, — хихикает. — А мне не страшно. — И решает. — Что ж: надо с тобой ещё работать и работать, Машенька. Чтобы ты была примерной девочкой и слушала старших.
— Да пошел ты, фишер!..
— Ха-ха, — заливается от удовольствия живодер. — Был Фишер, да весь вышел. Теперь я Волосс, с двумя «с». Фамилия такая, Машенька. Прошу любить и жаловать. Правда, обошлось сие в копеечку. И, вообще, ты, красавица, обошлась в большую копеечку, да такая девочка не имеет цены. Ничего не жалко.
Я слушала этот бред и понимала, что Роберт Робертович болен, давно и опасно; он болен так, что попытки уговорить, отвлечь, разжалобить не имеют смысла.
— Пить, — требую я.
— Пожалуйста, — поднявшись со стула, оставляет на ней металлическую миску. — Дотянешься, выпьешь. Без труда, как известно, не проедешь на велосипеде. — И зачем-то натянув на лицо новогоднюю маску зайца, удаляется прочь — исчезает в дверь, которая обита оцинкованным листом.






