– радостно протянул он.
– Ну, здравствуй, соколица. С чем пришла?
– Уж ты не обессудь, - и Анна смущенно улыбнулась.
– Скучаю я здесь, Андреюшка... Однако домой удеру... напиши писульку родителю, - кажись, десятский едет в Кедровку... Скушно...
Анна облокотилась на верстак, опустила голову.
– Скучно, говоришь? Да, Анна, невесело... Ну, давай напишем...
Он писал, она с любопытством разглядывала его грустное молодое лицо с высоким лбом, большими черными глазами. Брови у него густы, усы чуть-чуть, в плечах широк, а руки девичьи.
– Ты, видать, из благородных... Ишь какой... пригожий.
С той поры часто урывалась она к Андрею: "Чевой-то потянуло к тебе".
– А грамоте хочешь знать?
– как-то спросил он.
Даже руками всплеснула, а глаза сразу налились слезами, как цветы росой:
– Андрей, Андреюшка... голубчик...
День за днем катились. Крепкие морозы пришли. По-иному себя Анна чувствует: не видит Андрея день - скука завладает, а придет к нему уходить не хочется, так до петухов и сидит.
Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке, да и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе, о солнце.
– Ты почитай о правде.
О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир. Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится и много-много говорит, голос ласковый, речь складная, с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.
– Да как же так,
Андрей? Неужто верно?
– поднимает Анна крутые брови.
– Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.
Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:
Уж ты гой еси, да ты светел месяц,
Хоть светло ты светишь,
Да не по-прежнему...
Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.
Ой, потакаешь ты,
Как ворам, плутам, разбойникам...
– Анна, - остановился Андрей и взял ее за руку.
– Хорошо ты, Анна, поешь. У тебя столько слез в голосе... грусть...
Девушка перегрызла нитку, отложила шитье и сказала:
– Батюшка с матушкой лучше поют. Бывало, выпьют о празднике, сядут друг против дружки, подшибутся, да и... Ну, беспременно заплачешь.
– О чем же?
– поглаживая ее голову, спросил Андрей.
– Да и сама не знаю... Тяжело сделается... Быдто кто покличет куда...
– Ну-ну...
– сказал Андрей и опустился возле Анны.
Та глядела перед собой, что-то вспоминала, к чему-то прислушивалась.
– Али вот ночью... Не заспится иным разом, - ну, хоть зарежь. А батюшка с матушкой похрапывают. Выйду на речку, да и сяду у воды... Ночи летом светлые, а птицы в черемошнике, почитай, наскрозь поют... Сидишь и думаешь... Эх, думаешь, была бы богатырем, сгребла бы огромадный топорище, да ну тайгу пластать...






