– Что, настолько плохо?
– Устал я, сынок, устал, исчерпан и истощен.
Принцепс иронически всхохотнул, колыхнув жирным, оплывшим телом. Стриж налил подогретой ключевой воды в бокал.
– Подпишите мировую?
– А ты ожидал, что я отвечу “нет”? Разочаруйся – повода не дам, подпишу, мерзавец. Вообще-то, я рад видеть тебя, ты лучшая поделка в моей жизни.
Оттон выпил воду, вытер дряблые губы платком и крепко стиснув дорогое перо, подписал документ.
– Возьми и утешься, щенок. Все бумаги относительны – надежны только хорошие солдаты. Иногда. Ха!
Стриж
убрал договор, незаметно подавив улыбку. Принцепс тяжело поднялся с кресла.
– Не провожай меня – без суррогатного почета обойдусь. А насчет того, что я сказал, веришь ли, не веришь, но помни. Помни, тебе полезно, сынок…
Вечером того же дня Стриж шел по дороге, убегающей от окраины Арбела в сторону холмов. Охрана отстала, обманутая одним из тех приемов, которыми в совершенстве владел бывший сардар. Стриж шел, оставляя одинокую цепь следов на тонком белом полотне снега. Он знал, что среди бесчисленного множества укрытых этим снегом могильных холмиков нет того, самого дорогого. Прах сострадалистки – невесомый пепел – давно смешался с речной водой.
Дезет дошел до вершины холма и остановился там, вдыхая холодный чистый воздух. Река медленно несла свинцово-серую, не тронутую льдом воду на север.
“Я хотел спасти ее,” – подумал Стриж. “Хотел, стремился всей душой и не сумел, и никто в этом не виноват, никто, кроме меня самого. И я получил то, чего не хотел,
чего не заслуживаю и к чему не стремился никогда – власть. Прав ли в своем изощренном цинизме его величие, принцепс иллирианский? Наверное, по-своему прав, за ним грязь и опыт десятилетий правления. И все-таки я не верю ему, не хочу верить, не буду верить, пока остается моя надежда.
Пока остается spes.”
Эпилог,
которого могло и не быть
Лимб, безвременье
Груды клубящихся облаков прогнал прочь резкий, колючий, порывистый ветер, он же унес прозрачные лоскутья изодранной пелены тумана. Широкое, просторное поле у подножия скалы сплошь усеивали разномастные обломки – осколки портиков, руки, ноги и прочие члены статуй, каменное кружево, сбитое с арок, битый мрамор запорошила едкая пыль разрушения.
Ближе к центру этого отчаянного беспорядка, у нелепого вида конструкции примостились четверо – толстый старик в черной рубашке, тощий старик в балахоне проповедника, крепкий мужчина средних лет в сдвинутой на ухо кепи военного образца и долговязый насмешливый подросток. В странной конструкции при ближайшем рассмотрении без труда можно было опознать
громоздкий сайбер, соединенный шнуром с велосипедом без колес.
– В седло, Септимус! Крутите педали, наша новая система отчаянно нуждается в питании.






