В этом сжатом и кратком протоколе ясно установлены следующие факты: совращение, упреки, которыми Екатерина осыпала Жирара за его развратные ласки, над которыми он только смеялся; далее его совет позволить демону вселиться в нее: факт сосания, при
помощи которого мошенник-иезуит растравлял ее раны и т. д.
Представитель короля должен был бы передать дело своему трибуналу. Духовный судья, в своем яром увлечении, не исполнил ни одной формальности канонического права, составил акт, не имевший никакой силы. Однако светский судья этого мужества не имел. Он позволил себя приписать к церковному суду, сделался сотоварищем Лармедье и принимал даже участие в заседаниях в епископском доме, выслушивая свидетелей. Секретарь епископа записывал показания (а не секретарь королевского судьи). Записывал ли он точно? Есть основание сомневаться в этом, так как этот же секретарь духовного суда угрожал свидетелям и каждый вечер показывал их показания иезуитам.
Сначала были допрошены оба приходских священника Екатерины, которые дали показания сухие, не в ее пользу, но и не во вред ей и уж во всяком случае не в пользу иезуитов (24 ноября). Последние видели, что дело не ладится, потеряли всякий стыд и, рискуя вызвать негодование народа, решили идти напролом. Они добились у епископа приказа о заточении Екатерины и главных свидетелей, которых она просила вызвать. То были обе дамы Аллеман и Батарелл. Последняя была отдана в монастырь-темницу (Refuge), а дамы в смирительное заведение (Bon-Pasteur), куда обыкновенно запирали сумасшедших и потаскушек. Екатерина должна была встать с постели (26 ноября) и была отдана урсулинкам, исповедницам Жирара, которые положили ее на гнилую солому.
После того как был установлен такой режим террора, можно было приступить к опросу свидетелей. Сначала были допрошены две почтенные и избранные свидетельницы (28 ноября). Одной из них была Гиоль, известная тем, что доставляла Жирару женщин, ловкая и острая говорунья, которой выпала честь бросить первую ядовитую стрелу клеветы. Другой свидетельницей была Ложье, та самая молоденькая швея, которую Екатерина кормила и за учение которой она заплатила. Когда Ложье забеременела от Жирара, она осыпала его бранью. Теперь она искупала свою вину, издеваясь над Екатериной, грязня свою благотворительницу, но очень неумело, как настоящая развратница, приписывая ей бесстыдные слова, бывшие совсем не в привычках Екатерины. Потом были допрошены мадемуазель Гравье и ее кузина Ребуль, и наконец все жирардинки, как их называли в Тулоне.
Хотя весь процесс и был заранее
подстроен, свет временами вспыхивал и освещал истинное положение вещей.






