Он отлично запомнил эту огромную апельсиновую рощу, растущую на самых подступах к одному из селений чернокожих, потому что никогда прежде не приходилось ему видеть столько апельсиновых деревьев сразу. Целый лес, и на каждом дереве висели тысячи мелких зеленоватых плодов.
Еще больше их гнили под ногами, наполняя воздух таким острым ароматом, что, впервые ощутив его, Эрритен неудержимо расчихался. Сейчас, по счастью, дело ограничилось лишь слабым щекотанием в носу.
Совсем скоро
после того, как он углубился в апельсиновую рощу, тихий голос за его спиной прошелестел:
– Господин…
И тут же лошади остановились. Едва различимые тени метнулись впереди и по сторонам дороги. Темнота, как это обычно бывает, только поначалу казалась полной, и привыкшие к ней глаза Эрритена различили, как впереди на тропе припали к земле три коленопреклоненные фигуры; вот они были непроницаемо черны.
Здешним жителям еще в прошлый приезд Эрритена было сказано, что он – один из Пауков. Они восприняли это на веру, как все, исходящее от Детей Богини, и, не задаваясь никакими вопросами, проявляли к нему точно такое же почтение, как и к остальным своим господам.
– Встаньте, – приказал Эрритен, и чернокожие тут же поднялись с колен.
Теперь, когда он был совсем рядом со своими, ему страстно захотелось одного – скорее, скорее увидеть их всех, почувствовать родной запах, оказаться, наконец, не во вражеском стане, а среди тех, кто рад ему, кто понимает его боль и разделяет ее. Может быть, именно этого в последние дни ему недоставало даже больше всего. Узнав, что Дети Богини погибли, люди радовались, а не скорбели, и их ликование не только рождало ненависть, но и многократно усиливало боль.
Лошади снова двинулись дальше. Вскоре деревья расступились, и Эрритен увидел далеко впереди площадь одного из селений, окруженную длинными одноэтажными домами, похожими на сараи. Эрритен знал, что все они стояли на уходящих глубоко в землю каменных фундаментах, а их сделанные из плотно пригнанных стволов бамбука стены изнутри были затянуты узорными циновками, сплетенными из пальмовых листьев и искусно раскрашенными. Точно такие же циновки прикрывали от дождя и плоские крыши. Окна были совсем крошечные, прикрытые ставнями, тоже сплетенными из пальмовых листьев.
Каждый из таких домов предназначался для одной семьи,
хотя здесь под словом «семья» подразумевалось не совсем то, что на другой стороне острова, у белых людей, среди которых до сих пор протекала его жизнь. У чернокожих в семью входили не только ее глава со всеми своими женами и детьми, но и женатые сыновья с их собственными отпрысками, а иногда и взрослые внуки.






