Я отвечал ему в том смысле, что фрицы бывают разные, не все сплошь фашисты, насчет же разоблачения — правильно, надо разоблачать, однако же живут недурно, никуда не денешься. Другое дело, что немцы выкачивали из покоренных государств богатства и вкладывали в свое хозяйство, в свою страну, из непокоренной России тоже повысосали — будь здоров. Но факт, как говорится, налицо: распрекрасные дороги, каменные дома, теплые уборные, ванные, кухни облицованы кафелем, мебель — ничего не скажешь. Да нет, устроены они неплохо. Леса разрежены, сады чистенькие — немцы аккуратисты и трудолюбивы, этого у них не отнимешь.
Не будь войны, мы бы жили похлестче немцев, но ничего, после
победы заживем! На это Трушин ответил: не выскакивай с собственным мнением, когда есть официальное. Я спросил его:
— А ты имеешь собственное мнение?
— Имею. — Трушин щербато усмехнулся. — Оно всегда совпадает с официальным.
— А мое подчас не совпадает. Как в данном случае.
— Умней всех хочешь быть, — проворчал Трушин.
Нет же, не хочу быть умней всех. Просто хочу прийти к самостоятельным выводам, без подсказок. Голова дана для того, чтобы ею думали, а не только чтоб водружать на нее пилотку или ушанку. Разумеется, я могу ошибиться и таки ошибаюсь: опыта маловато, еще зелен, глуп, мальчишка (хотя бывает, что чувствую себя шестидесятилетним). Но я не автомат, это немцы воспитывались как автоматы, чтоб не рассуждали. А отчего бы мне не порассуждать?
— Бессмысленное занятие, — сказал Трушип. — Болтовня и словопрения. Надо делать дело, поменьше разглагольствовать.
Это он путает: рассуждать, размышлять не значит бездельнпчать, и рассуждая можно дело делать. Я сказал ему об этом. Он не согласился, заявил:
— Ты доморощенный философ. Всему торопишься выставить оценку. А оценки, между прочим, выставляет исторня.
— В смысле — отдаленное будущее?
— Более или менее отдаленное.
— Я хочу, чтобы и мое мнение
учла история.
— Мало ли чего мы хотим, мелочь пузатая.
— Если тебе нравится, можешь считать себя мелочью. А мне противно это самоуничижение!
— Обиделся? — искренне удивился Трушин. — И зря. Надо быть самокритичней, не переоценивать себя.
Тут он, пожалуй, прав: это со мной приключается — переоцениваю свои возможности. И самокритичности не хватает, признаю. Но почему мы с замполитом так часто спорим? Разные мы с ним. Хоть он и политработник, подкованней меня, а со многими его высказываниями я не согласен. Подчас он мне неприятен как человек. А все же, случается, и соглашаешься с ним: бросит какую-нибудь фразу — как будто попадет не в бровь, а в глаз. В самую точку попадет, и нечем крыть.
Но больше всего примиряет с Трушиным то, как он воюет. На войне это главное — как ты воюешь.






