Вроде бы укрылась с ребенком в Восточной Германии, потом возвратилась, вступила в «Движение второго июня». В тысяча девятьсот семьдесят четвертом полиция обнаружила в Грюнвальде, в окрестностях Берлина, тело Ульриха Шмикера. Его убили свои
же, товарищи по «Движению второго июня». — Примаков нахмурился. Помолчал. — Была ли там Эллен? Принимала ли участие в расправе над Шмикером? Не знаю. Но примерно через три месяца она появилась в Северной Каролине, в доме сестры. Попросила Вильму взять Мило. Должно быть, понимала, что добром все это не кончится, и защитить сына могла только так. Никаких требований относительно его воспитания не выставляла, настояла только на том, чтобы мальчика ни при каких обстоятельствах не отдавали Перкинсам. Насколько мне известно, те его и не видели.
— И потом ее арестовали.
Примаков кивнул.
— Летом тысяча девятьсот семьдесят девятого. В том же году она покончила с собой.
Джанет Симмонс откинулась на спинку стула. Перед ней прошла целая жизнь. Непонятная, загадочная, полная лакун, но все-таки жизнь. Сесть бы сейчас с Эллен Перкинс и спросить — почему? Почему она так поступала? Не понимала Симмонс и Примакова. Как можно влюбиться в психически неуравновешенную женщину? И все же… Она тряхнула головой, отгоняя неуместные мысли.
— Итак, Мило остался в Северной Каролине, с тетей и дядей. Он знал, кто они и кто его настоящая мать?
— Знал, конечно. Вильма и Тео были людьми искренними, а Мило попал к ним в четыре года —
он помнил мать. Но все это держалось в тайне. Эллен считала — и, может быть, не без оснований, — что если власти узнают правду о ее сыне, то постараются использовать его как средство давления на нее. Поэтому Вильма и Тео объясняли всем, что взяли ребенка через бюро по усыновлению. Вильма рассказала мне, что Эллен приезжала несколько раз под чужим именем и навещала Мило. Они с Тео, как правило, узнавали о таких визитах постфактум. Она приходила к дому, стучала в окно, Мило вылезал, и они гуляли всю ночь. Вильма ужасно боялась. Беспокоилась, что Мило может уйти с любым, кто постучит в окно. Ему было девять, когда визиты прекратились.
— Они сказали ему, что случилось?
— Да, но не сразу, а через какое-то время. Обо мне он тоже знал. Я навещал его примерно раз в год. Увезти с собой даже не пытался. Он был американцем и в другом отце не нуждался — Тео хорошо о нем заботился. Только после похорон я узнал, что получил права опекуна. Какие-то сомнения оставались, однако они рассеялись после встречи с Минни, бабушкой Мило. Ее муж Билл на похороны дочери не приехал, и старушка всячески старалась найти для него оправдания. Я решил, что не позволю им забрать мальчика.
— И он уехал в Россию.
— Да, — Примаков, прищурившись, посмотрел на нее.






