— Где оно, твое новое? Ты не видишь! А я вижу! Потому что смотрю округ себя человеческим глазом. А ты… ты глазами гражданина того партийного будущего, объявленного Ильичем и Виссарионовичем.
—
Ты что, — вмешался молодой парень, — ты против советского государства?
— Вон ты куда гнешь! — Митрич бросил окурок на пол. — Государство? Какое? Чтоб все были острижены, чтоб никаких Марксовых патл не было, чтоб у всех были мысли одинаковые, такие, как в отаре овец. С отарой — куда как легко: хозяин велел, овцы и двигаются. В кошару? В кошару. В царство коммунизма? В царство коммунизма. В концлагерь? В концлагерь!
— А если люди не захотят? — насмешливо спросил кто-то с верхней полки.
— Захотят, — серьезно сказал Митрич. — Раз подались под одного хозяина и под одну программу — захотят!
— А думка своя у людей останется? Ну, мысли там разные? — не успокаивался верхний пассажир.
— Хозяин сделает так, что и мысли знать будет. Хозяин организует, чтоб и мысли мертвецов знать.
— Да мертвецы навеки глаза закрыли.
— Хозяин тому не верит!
Весь вагон взорвался смехом.
— Фу, дьяволы! — замахал руками появившийся кондуктор. — Надымили махрой! А ну, предъявляй билеты! Приближаемся к Омску.
— Как? Уже Омск? — спросил Решков.
— А тебе что нужно? Ялта?
Когда Решков показал свой билет, кондуктор грубо бросил:
— Тут, брат, такой курорт, что…
Вернувшись в свое купе, Решков около часа сидел у окна.
«Тут, брат, такой курорт», навязчиво шевелились кондукторские слова. Решкову хотелось забыть их, но торопливое вздрагивание вагона мешало, к тому же и
идущий откуда-то снизу стук колес тоже, казалось, повторял: «Тут, брат, такой курорт…»
Потом колеса сбились с такта, заверещали и поезд остановился.
— Омск, — с каким-то недоумением сказал Решков, выходя из вагона. А когда попал на привокзальную площадь, увидел ее обычно-знакомой, спросил: «Зачем?» Вместо ответа мелькнула мысль, что и Омск, и Иртыш, что всё это — в последний раз.
Через некоторое время он уже был на пристани. Хотя небольшой рейсовый пароход отходил лишь через час, Решков почему-то заторопился. Он получил место в каюте, но в ней не остался. Он поднялся на палубу, прошел в носовую часть и сел. Место оказалось очень неудачное, на сквозняке, но Решков на это не обратил внимания.
Когда пароходик отчалил от пристани и двинулся вниз по течению, к северу, Иртыш сразу помрачнел. Может быть потому, что тучи заволокли небо, а может быть и потому, что здесь начинался край концентрационных лагерей.
Думал ли об этом Решков? Трудно сказать. Иногда он оглядывался по сторонам, но до того безучастно, что, казалось, ничего не замечал. Он как будто не обращал внимания на то, что трюмы битком набиты людьми, которых везут куда-то
далеко, за Полярный круг.






