Тобаридзе редко появлялся на Подоле и почти никогда не заглядывал в потайной
шалман
Булдыхи.
Как-то у Булдыхи сидели Атаманчик, Ступица и еще кто-то, на кого хозяйка поглядывала искоса, а потом и прямо сказала:
— Чего вы сюда
этого
привели?
Ступица собрался ответить, но не успел: вошел Тобаридзе и, кивнув на незнакомого, спросил:
— Кто такой?
— Другас, — неуверенно проговорил Ступица. — Вроде как бы наш,
свой…
— Вроде бы? — Тобаридзе повернулся к Булдихе: — Видишь, дорогой гость у тебя!
— Да занимай место! — засуетилась Булдиха, не понимая, кого считать «дорогим гостем»: то ли Другаса, то ли Тобаридзе?
Когда Тобаридзе сел на диван, Булдиха придвинула к нему ломберный столик — знак особого уважения.
— Гости у тебя новые, свеженькие, а ты сама…
— Что сама?
— Да так. Запаршивела ты. Да и всё твое оборудование, и вообще… не та ты уже стала, — говорил Тобардзе, щелчком сбивая со столика приставшие к лаку лимонные
корки.
— А ты как думаешь? — со злобой затрещала старуха. — Время идет. По дороге к коммунизму, понимаешь, всё паршивеет! Вот и на тебя посмотрю, чего-то красоты-перелести в тебе мало обнаруживаю. Так себе. Вчерашний мундир. Уходоловский!
— Ты брось об Уходолове трепаться! — стукнул кулаком по столу Тобаридзе. — О нем песни надо складывать! Он, понимаешь, враз и окончательно сыграл своею жизнью, будто рубль-целковый бросил на кон. Не так, как другие. Правда, Другас?
Ступица и Атаманчик удивились, почему Тобаридзе обратился не к ним, а к совсем новому, к тому, кого он даже не знал.
— Ты молчи, — сказал Тобаридзе, внимательно разглядывая Другаса. — Мне твоих слов не надо. Только запомни: Уходолов не зря разыграл свою жизнь. Так что можешь выпить за упокой его души.
Тобаридзе поднялся и ушел. Когда за ним захлопнулась дверь, Булдиха развела руками:
— Вот это да! Не пара вам всем. Вишь, приказал пить за упокой души Уходолова…
И они действительно пили. Но как-то скучно, без разговоров.
Где-то около полуночи кто-то стукнул условным сигналом. Булдиха всполошилась.
— Может облава? Смывайтесь!
Они нырнули к запасному выходу. Это был даже не выход, а низкое, на уровне земли, небольшое окно, заложенное кирпичами, а с внешней стороны заваленное разным мусором.
Притаившись, вытащив пистолеты, они прижались к стенке. Когда звякнул засов, они услышали тихий вскрик Булдихи.
От стены оторвался Атаманчик и с пистолетом в руке пошел на шум.
Перед Булдихой стоял Уходолов.
— Сеня, — прошептал Атаманчик, — Семен Семенович! Да это же просто невозможно…
— Что невозможно? — обнимая его, спросил Уходолов.
— Да всё. Вот сколько мы о тебе говорили, даже совсем недавно. Я, значит, говорю о тебе, как о живом, говорю о живом Уходолове, а про себя думаю, что нет тебя и никогда не будет.






