В невосстановимое былое ушла даже не барышня Ирина, а маленькая Ирочка, девочка в беленьком платьице, стоявшая на веранде тогда, когда ему, теперешнему Леониду Решкову, тогдашнему бродяжке было восемь лет…
В один из дней осени 1917 года Леонид Решков, житель Левшинского переулка, со стоном откинулся на спинку стула, поняв, что любит Ирину Мовицкую. Это чувство показалось ему столь огромным, что он вздрогнул, тут же решив бежать на вокзал, втиснуться в поезд, уехать, чтобы где-то
там
упасть перед Ириной и раскрыть свою душу.
Он даже представил себе самого себя, обратившегося к Ирине с мольбой: «Судите сами».
Нелепость этой воображаемой картины заставила его криво усмехнуться и почему-то посмотреть на свои руки. Потом, через некоторое время, он догадался, что на руки смотрит как посторонний, лениво думающий о том, что эти руки убили хорошего человека.
Он продолжал прятаться в свое одиночество,
почти не выходя из комнаты. Однажды, услышав раздавшиеся невдалеке выстрелы, он воспринял их как чью-то попытку помешать ему придти к очень важному и уже почти готовому решению. Словно желая проверить правильность своей догадки, он выскочил в коридор и, рванув дверь, очутился на крыльце.
— Ты куда? — закричал хозяин. — Не видишь: восстание!
По переулку, прижимаясь к домам, бежали перепуганные люди.
— Назад! — опять крикнул хозяин. — Закрой двери!
Решков повернулся, но дойти до двери не успел: шальная пуля свалила его у порога.
Очнулся он лишь тогда, когда вся комната была забита народом.
Ночью, когда всё уже успокоилось, Решкова доставили в какую-то больницу…
Автор не станет рассказывать о том, как лечили Леонида Решкова и какой врач ему делал перевязки. Об этом вряд ли помнил и сам Решков. Во всяком случае, об этом периоде своей жизни он мало кому говорил, и потому мало кто знает, насколько он был удивлен, когда в больнице его навестили представители районного совета и член местной ячейки большевиков. Они рассказали раненному Решкову о победе Октября и благодарили за участие в восстании.
От роли героя-революционера он не отказался. А недели через три после выхода из больницы его весьма торжественно приняли в ту ячейку, представитель которой первым обнаружил самоотверженность и глубокую идейность бывшего студента, в прошлом — жертву
царского режима.
Автор утверждает, что именно с этого момента Леонид Решков вошел в действо, подхваченный вихрем Октября.
Конечно, в самом Октябре Леониду Решкову не довелось участвовать. Октябрь был сотворен без него, без его помощи, но всё дальнейшее, дальнейшие семнадцать лет строительства «нового мира», Автор не представляет себе без Леонида Решкова, растоптавшего свою судьбу и с каким-то холодным озлоблением рванувшегося к большевикам.






