В искусствах шли также очень недалеко. Некоторые из членов кладбищенской школы приобретали, впрочем, замечательное искусство писать по-уставному, а потом занимались переписыванием богослужебных книг, которые по дорогой цене продавались в конторе кладбища иногородным федосиевским общинам и зажиточным федосиевцам. Другие занимались иконописным искусством и делали копии с древних икон, достигая в этом искусстве такой высоты и такого совершенства, что самые известные знатоки с трудом могли отличить их копии от оригиналов. Весьма искусно воспитанники умели подделываться и под древние рукописи, изменяя при том и цвет бумаги и соблюдая малейшие остатки древности.
Кроме внушения вражды к господствующей церкви и церковникам-никонианам, в этом, сколько известно, заключалось и все образование в большой ковылинской школе на Преображенском кладбище, и в этом же оно заключалось больше или меньше во всех общинах федосеевского согласия, находившихся во времена Ковылина в зависимости от Преображенского кладбища. Иначе это и не могло быть, потому что все эти общины от Преображенского кладбища получали наставников и в его же конторе покупали свои книги. Школа эта закрыта, как закрыты и все раскольничьи школы, в то время, когда правительство, озабочиваясь привлечением раскола в лоно господствующей церкви, полагало достигать этого путем преследования. С тех пор дозволенных правительством раскольничьих школ нет, и память о них, мало-помалу изглаживаясь, чуть-чуть вовсе не исчезла даже в самом расколе. По крайней мере, к нашим временам слава московской ковылинской школы настолько померкла и забылась, что идеалом школ, об учреждении которых никогда не переставали мечтать раскольники, у них являлась не ковылинская, а другая, уже тоже тридцать лет назад уничтоженная школа. В 1862 г. старообрядцы Петербурга и
вообще всего северо-западного края, утешенные милостями и льготами, дарованными им в царствование нынешнего Государя, возымели надежду, что, рядом с этими льготами, им, вероятно, не отказано будет и в праве снова учредить школы, в которых могло бы обучаться их юношество. Тогда, высказывая эти надежды, раскольники северо-западных общин заявляли, что они желали бы иметь школы не такие, какие были в Москве, где будто бы “все образование было направлено к тому, чтобы внушить детям отвращение к церковникам-никонианам”, а такие школы, какие были и какие будто бы и поднесь потаенно существуют у старообрядцев Риги. При всех этих ходатайствах заметно было, что русские старообрядцы, указывая на рижскую общину, представляют себе эту общину идеалом всестороннего благоустройства и желанной свободы.






